И шарик вернется…

Мать уже стояла у плиты, следом на кухню выходил отец. Мать раскладывала по тарелкам овсяную кашу. Завтракали молча, чтобы не разбудить бабушку. Бабушка была главным членом семьи. Еще бы — соратница самой Надежды Константиновны Крупской, заслуженный человек, персональная пенсионерка, фронтовичка, писательница. Кстати, эту прекрасную трехкомнатную квартиру государство выделило именно бабушке. За заслуги, разумеется. А так — жили бы дальше в деревянном бараке на Смоленке, с крысами и колонкой на улице.

У бабушки была самая большая комната — с двумя окнами, она называла ее «кабинет».

На столе стояла пишущая машинка, на которой бабушка работала, писала свои книги — воспоминания о революции и встречах с Лениным. Когда бабушка работала, все ходили на цыпочках — не дай бог, помешать!

Быстро и молча позавтракав, все разбегались по комнатам — одеваться. Папа и мама спешили на работу, в проектный институт — оба были инженеры, — а Зоя торопилась в школу. Она любила приходить пораньше, минут за пятнадцать до звонка, чтобы спокойно, без спешки, раздеться, переобуться, спокойно, не торопясь, подняться в класс, сесть за парту и аккуратно разложить учебники и тетради.

И заодно — повторить домашнее задание, чтобы все было четко и без промахов. Промахи Зоя не любила — так ее воспитала бабушка. Кстати, она и назвала ее Зоей, в честь героини партизанского движения.

Зоя вышла из подъезда и увидела неразлучную троицу — Таню, Верку и Ляльку. Девчонки, болтая, неспешно шли по дороге к школе. Зоя обогнала их, бросила:

– Привет! — и заторопилась.

Девчонки остались позади. Куда спешить? Все равно Зоя будет первой. А они лучше потреплются еще десять минут.

Шура

Шура нехотя открыла глаза. В большое, фонарем, окно яростно, почти по-летнему пробивалось солнце. Она полежала еще пару минут и села на кровати, потом встала и, как всегда, по-старушечьи шаркая, пошла на кухню. На кухне, у окна, сидела мать — застывший взгляд, сигарета, остывший кофе. Не поворачивая головы на дочь, бросила сквозь зубы:

– Шаркаешь, как старуха.

Ноги поднимай!

Шура не ответила, положила в чашку три ложки какао и три ложки сахара, отрезала толстый кусок белого хлеба и густо намазала маслом, сверху положила кружок колбасы и квадратик сыра. С удовольствием откусила бутерброд и шумно глотнула какао.

– Господи! — прошипела мать. — Скоро в дверь не пройдешь — застрянешь. Юбка на жопе трещит.

Шура молчала.

– В тринадцать лет весишь вдвое больше меня. Что дальше-то будет?

Шура не отвечала.