Заснул в поле пьяный, а на дворе ноябрь. Помер, конечно. А Любка? Где ТА Любка — в легких и ярких платьицах, с маникюром на тонких пальчиках? Тоже, считай, в могиле. Только ее бывший муж не мучается, а она, бедолага, страдает. И не живет, и не умирает. Вот ведь судьба! А как ей все завидовали! И она, Раиса, тоже: в Москву вырвалась, ни огорода, ни скотины, ни дома к утру выстуженного, ни ведер неподъемных из колодца. Институт окончила, за москвича вышла, квартиру получила — место тихое, зеленое, у метро. Работала в лучшем магазине страны.
Дослужилась до начальницы. Дочку родила. Муж ее обожал. А вон оно, как вышло. За пару лет — и нет человека. Бревно бревном. Ходит под себя, а потом лежит в говне и плачет. Понятно, любой бы заплакал, когда до унитаза дойти не можешь. Муж бывший ни разу не объявился — с молодухой воркует. Шурка выросла тупая и бестолковая. И с лица никакая. Непонятно в кого.
А теперь вот такие дела…
Рая заплакала. Всех жалко — и Любку, и дуру эту, Шурку. И себя. Себя — больше всех. Любка хоть чего-то в жизни хорошего видела — в Венгрии была, шубу богатую носила.
Любила до смерти. А она, Рая, что видела? Мужа — пьянь подзаборную? Хлев — навоз по колено? Ферму — в пять утра на дойку, и летом, и зимой, в черноту и по снегу? Шла и плакала. А сынок родной сколько крови выпил? Врагу не пожелаешь! Руки у нее — как рачьи клешни. Лицо — как у старухи. Вены на ногах — черного цвета. Какие мужики? Как муженек помер, перекрестилась. Богу свечку поставила. Хоть с мордой разбитой ходить не будет.
Избавилась, спаси господи! А сейчас? За сестрой ходит, выгребает из-под нее. То еще удовольствие. Валерка — как пил, так и пьет. Еще вот с этой дурой Шуркой учудил, паскуда. Что теперь делать? Все ее, Райку, ненавидят — и сестра, и племяшка. А она не от природы такая, а от жизни собачьей. Сестра Любка — не жилец, это ясно. На Валерку надежды нет — тоже понятно. А может, младенчик будет ей радость на старости лет? Может, отогреет ее промерзшую душу? А Шурку, эту дуру полоумную, она быстро под лавку загонит.
И будет хозяйкой. Рая тяжело вздохнула и перекрестилась: «Прости, господи, за мысли грешные!»"
"Поплакала Раиса, отвела душу и стала думать. Дурой не была — ум сметливый, деревенский. И решила — пусть Шурка рожает. Может, Валерик успокоится. По вокзалам за девками дешевыми бегать перестанет. А поженятся — Шурка их пропишет. Дом в деревне Рая тогда продаст, деньги на книжку положит. На старость. И Шурка ее не бросит — если болезнь или что другое.
