Гримаса слетела с его лица и уступила место редкой для него абсолютной серьёзности. – Когда умерла Маша, я впал в ступор. Такого даже врагу не пожелаешь, а уж когда у лучшего друга умирает жена, то сфинктер схлопывается так, что аж парализует. И меня парализовало. Я не представляю, Паша, как ты всё это пережил и как держишься до сих пор. Но я испугался. Ты прости нас и, конкретно, меня, но я боялся… Каким-то своим задним сраным мозгом я боялся, что это может быть заразным. Что я так же могу потерять свою жену и, вообще, тронусь головой… – серые глаза друга заполнились непрошеной влагой.
Кадык нервно дернулся, прокатился по жилистой шее и вернулся на место вместе с рваным вдохом. – Ты имел право бухать, злиться на нас и ненавидеть. Это мы не имели права избегать тебя, как прокаженного, и оставлять наедине со своим горем. Маша тоже была нам дорога, мы любили её, как подругу, друга, как младшую сестру… – стиснул зубы проглатывая очередной колючий ком. – Но, какого-то хрена, вместе с ней мы похоронили и тебя.
Просто потому что не знали, как теперь с тобой общаться и каких тем стоит касаться в твоём присутствии, чтобы не ранить тебя снова, не задеть болезненные воспоминания и, чтобы ты не чувствовал себя уязвимым. Говорят, друг познается в беде. Так вот, Паша, мы провалили эту проверку по всем фронтам. Твои друзья – мудаки, но мудаки, осознавшие, что они мудаки.
Опустив голову, Гена резким движением руки смахнул сорвавшуюся слезу тыльной стороной ладони. Шумно впустил воздух в легкие через нос и поднял на меня взгляд покрасневших глаз.
– По морде дай хоть, – добавил он сипло.
Челюсти ныли, зубы готовы были раскрошиться от того, как сильно я их стиснул, чтобы сохранять каменное выражение лица. Но предательская слеза, выкатившаяся из уголка глаза, пустила трещину в напускном равнодушии.
– Проходите, – сказал я, с трудом разомкнув губы, и отошёл в сторону, чтобы пропустить мужиков в квартиру.
Но вместо того, чтобы пройти мимо, они сгребли меня в медвежьи объятия, вжав в дверь.
– Прости…
– Друг…
Три взрослых мужика, у которых за плечами имелся колоссальный жизненный опыт и тонна прожитых проблем, сдержанно плакали у порога распахнутой настежь квартиры.
Горло царапало острым камнем, грудную клетку сдавило не только объятиями друзей, но тугой веревкой, многочисленные узлы которой едва заметно распутывались и ослабляли давление, позволяя вдохнуть чуть свободнее. Каждый вдох всё ещё давался с трудом, но уже не с такой болью как ранее.
