И молчала! А когда Вилт приказал поторопиться с ужином, бросилась в недра дома и сама – сама!!! – стала выносить кушанья и резать хлеб.
- А чего ты не ешь? – спросил у неё заинтригованный император.
- После поест, вместе со всеми женщинами, - ответил за жену Вилт. – У нас тут не принято за один стол. Сначала едят мужчины, потом дети, женщины прислуживают. А когда уберут со стола, то могут и сами поесть, в кухне стол удобный, и таскать никуда не надо.
- Почему??
- Так удобнее. Мужчины тяжело работали, им надо набраться сил и отдохнуть, дети растут, им рано напрягаться.
А женщина, пока стряпает да убирает, всегда успеет перехватить кусок-другой. Рядом с печкой да продуктовым хранилищем ни одна баба с голоду не помрёт. Потом, их, юбок, тут не так много, суровый край, тяжело им. Как ни береги – каждый год потери – не дитя, так девка или старуха. Кого зверь заломал, кого болезнь сгубила, а кто по своей дурости или неопытности попал. Короче, на одну женщину тут десяток холостых мужиков. Чтобы никого в грех не вводить, чтобы мужики не пялились на то, как девка ложку облизывает, да губами кашу с неё снимает, а девица глазами по рукам и торсам мужчин не шарила, все едят отдельно.
- О…
И что тут скажешь? Суровый край! И как же маркизка выносит всё это?
- Да не обижаю я её, - вздохнул Вилт, будто почувствовал, в какую сторону пошли мысли императора. – Сыта, одета, не бита ни разу. Если заслужит – приласкаю. Но сами понимаете, Ваше величество, не природная у неё ко мне привязанность, а вызванная флёром.
Поэтому не могу я к ней прикипеть, каждую минуту помню, что без дара моего проклятого, она другая со мной была бы. На ложе беру, как совсем припрёт и если не провинилась. Но я сразу предупреждал, что расшаркиваться не стану.
- Я без претензий. А сама-то она как? Хорошо ей? Не скучает по дому? – всё-таки выбросить девушку, выросшую в роскоши и безделье, в такие условия… Неуютно он себя чувствовал, что уж скрывать.
- Да нормально она. Я же говорю – флёр! Её сейчас в жизни только одно интересует – чтобы я рядом был и хоть иногда хвалил её, да на ложе брал.
Остальное ей не интересно, и не волнует. Будет с радостью и благодарностью жить, где я скажу, делать, что велю. И глазами меня есть, ожидая внимания. Это мне на неё смотреть иной раз тошно, но смотрю, обнимаю, берегу – жена, не чужая. Буду до самой смерти, как в храме клялся, беречь её и заботиться. Но любить – не обещал. Молода она, годика три-четыре погожу, потом ребёночка ей сделаю.
