Я – инквизитор

Вот это было ближе к правде, но, как любил говорить Слава Зимородинский, «О каждом человеке можно с определенностью сказать только одно: он умрет!»

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! Святый Боже, Святый Крепкий…

Рядом со скамейкой, на которой сидел Ласковин, на полу устроился нищий.

— …Святый Бессмертный, помилуй нас!.. Святый Боже…

У колен его лежала меховая шапка с горсткой мелочи. Нищий быстро крестился и каждое крестное знамение завершал резким наклоном. Как заводная кукла.

— …Святый Крепкий, Святый Бессмертный…

Глядя на его макушку с сальными прядями волос, Ласковин вдруг понял, что для него сейчас реальность не утонченная безупречность Буси-до, а вот этот полностью отверженный людьми человек, с полным равнодушием к сотням шаркающих мимо ног повторяющий:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный…

Ласковин поднялся, и нахлынувшая боль заставила его крепко сжать зубы.

Минуту он постоял, привыкая, потом двинулся к эскалатору. Поднимаясь вверх, Андрей проглотил очередную пару таблеток. Спустя несколько минут, когда он, пройдя мимо Московского вокзала, вышел на Староневский, боль отступила и настроение его поднялось.

Словно по некоему «великому закону равновесия», пронесшаяся мимо машина обдала Ласковина потоком грязи.

«Не бойся быть смешным!» — сказал себе Андрей, вспомнив нищего в метро и оглядывая осыпанную черными оспинами штанину. «Грязь — не свинец. Высохнет и осыплется!»

Зима, блин! Из-под каждого колеса — клозетная ниагара.

Вспомнилась собственная «жигуленка», чей черный скелет, поди, до сих пор стоит во дворе на Петроградской.

Воспоминание это уже не было болезненным. Привык.

Ссутулившись, Андрей брел по изъеденному жизнью тротуару, и чертова слякотная зима понемногу вытягивала из него силы. От мира остался только «хлюп-хлюп» собственных шагов. Ни лица мужчин, ни ноги женщин его уже не интересовали. И наплевать, достанут ли сегодня «тобольцы» или нет. Максимум надежд: чтобы на чердаке на Советской не было засады. Чтобы согреть на спиртовке кружку чаю, залезть в спальник и наконец расслабить ноющие мышцы.

Только одна ночь — и ему будет довольно.

Еще один нищий. Бр-р! В такую погоду, на чертовом мокром асфальте! Нет, не на асфальте, на коврике пенопленовом. А все-таки мерзостно. Ласковин перешагнул через вытянутую напоказ, обмотанную грязными бинтами ногу… и остановился. Покопавшись в кармане брюк, выгреб несколько влажных смятых бумажек и опустил в суповую тарелку на костлявом колене.