Я тебя куплю

Я ничем не заслужил ее снисхождения, но она продолжает заботиться обо мне.

Уезжает из клиники всего на пару часов по вызову Адель. Тщательно следит за моими процедурами, консультируется с лечащим врачом и скромно отворачивается, только когда мне делают уколы. Она обсуждает с дядей Наилем меню, чтобы я мог соблюдать рекомендованную диету. Сама делает перевязки, помогает мне разминаться на беговой дорожке, выводит на прогулку. Почти не спит, отвечает на мои телефонные звонки, конфисковав у меня мобильник, и позволяет моим родственникам навещать меня только в ее присутствии.

С ней уже даже не спорят, молча кривят лица. Плевать она хотела, что о ней подумают. Даже надрессировала Адель держать мысли при себе.

Но самое жуткое — за две недели она ни разу не спросила у меня о Ермаковой. Что у нее в голове? Суициднулся инстинкт самосохранения? Или в глубине души она желала моей бывшей смерти?

— О чем думаешь? — не выдерживаю я.

Она улыбается еще шире.

— Скоро месяц, как мы с тобой познакомились.

Вау! Просто блеск! Эта девчонка точно спит.

Причем так крепко, что хрен пулей разбудишь.

— Через шесть дней, — подтверждаю я, с удивлением признав, что сам слежу за календарем. Правда, я был уверен, что делаю это от безделья в стационаре.

— Что ты подаришь мне на те тридцать процентов, что получил за сломанное ребро, сотрясение, ушибы, вывих и обвинение в убийстве?

Вот как! Без прелюдий, сразу к делу. Долго же ты ждала этого момента.

Оборачивается медленно, как-то плавно. Все ее движения с каждым днем становятся уверенней, тверже.

Она уже не вздрагивает от шорохов, не отступает, когда я рычу на нее, смело игнорирует мои запреты и приказы, если они ее не устраивают. Вот и сейчас приближается ко мне кошкой, чуть нависнув сверху, поправляет подушку и садится, глядя мне прямо в глаза.

— Пора бы поговорить, Камиль.

Мне на допросе не было так сыкотно, как под ее жестким взглядом. Поражаюсь тому, с какой легкостью она поменяла нас ролями и практически захватила меня в плен.

Пожав плечами, киваю.

Все равно тут заняться нечем. Так почему бы не потрепаться о смерти моей бывшей.

— О чем? — все же переспрашиваю, чтобы позлить медсестричку. Обожаю, когда она сердится. Такая забавная становится.

— Например, о том, как Римма покончила с собой.

Ни хрена себе! Хмурюсь, офигевая от ее проницательности. Зря я считал медсестричку глупой. С ней надо быть осторожным.

— Как ты догадалась? — произношу, раздражаясь из-за своей недальновидности.

— Извилины напрягла.