Я уже царь. Книга XXIX

— Окей, — кивнул Лев Николаевич и положил десять рублей.

Онегин аккуратно оттеснил товарища и посмотрел в глаза ушлому мужчине.

— Не стоит играть с огнем, — прошептал он. — Просто дай нам телефон…

Тот безропотно засунул руку под прилавок и положил перед Онегиным старенький мобильный.

Взяв трубку, он набрал Павла. Но тот не отвечал. Тогда он набрал Кремль напрямую, но там был не абонент.

— Что за… — удивился Онегин и вернул трубку.

— Ну что там? — спросил Федор.

Все расселись в углу за столиком и тихо попивали пиво под прищуром завсегдатаев бара.

— Паша не отвечает. Кремль тоже.

— Дай я, — взял трубку Толстой и набрал Софью Андреевну. — Здравствуй, дорогая моя супруга.

— Лева! — тут же услышал он. — Ты где пропадал? Ты слышал, что произошло в Москве?

— Нет… — напрягся он, и это заметили все остальные.

— Я… Ох… С чего начать… Петра свергли. Государственный переворот. Теперь царь Петр Первый. Миша Кузнецов теперь преступник. А Сахалин отдельное государство. Петр, кажется, сейчас, на Сахалине.

По мере того, как Толстой получал все больше плохих новостей, вокруг него начала появляться аура. Давящая, тяжелая. Стены тихо затряслись. В помещении стало тяжело дышать. Стол, за которым они сидели, начал трещать. И несколько бутылок упало с витрины.

— Лев Николаевич… — аккуратно произнес Онегин и положил руку на плечо товарища.

— Кажется, действительно, что-то интересное… — произнес Федор и рассмеялся.

В этот момент в бар вошли десять человек. Мужчины. С палками. И судя по виду, шли они сюда исключительно из-за незнакомцев. Бледный продавец кивнул в угол на гостей и сел на стул. Аура Толстого сильно давила на него. Но он не мог понять, что происходит.

Компания подошла к столику.

— Э, вы тут чужаки, а каждый чужак платит городской взнос.

— Дай угадаю, — улыбнулся Федор.

— Фу, ну и рожа у тебя! — скривился один из мужчин.

Толстой же вообще не обратил на них внимание.

— Я дома, — ответила супруга. — Но тут видишь, в чем дело… Нам надо дать ответ новому царю и принести присягу…

Лев Николаевич не заметно для себя стиснул рукой стол и вместе с ним встал, чем вызвал недоумение и испуг у местных сборщиков дани.

— Да кем он себя возомнил! — прорычал Толстой.

Здание затрясло сильнее.