Я знаю, что видел

Он был, безусловно, в брюках, но каких? Костюмных, думаю, темно-серых. Что еще? Подробности ускользают от меня, я отчаянно тру глаза, чтобы вспомнить, но лица его так и не вижу.

– У вас все в порядке, сэр? – спрашивает офицер с пассажирского сиденья впереди, тот, что помоложе.

Киваю, не открывая глаз. Если что-то и сохранилось в моей памяти, я должен это выковырять. Полиция расставит ловушки. Они растянут колючую проволоку из вопросов и будут ждать, сколько слов поймается на шипы. Автомобиль поворачивает за угол, и я подскакиваю на сиденье.

К моменту нашей остановки мне удается собрать лишь несколько клочков воспоминаний. Помню волосы, кудри, как они обрамляли лицо, перекрывая его часть. А еще помню сами комнаты, качество света, точную текстуру того шелкового ковра. Все это зачем-то закрепилось у меня в голове, но вот что насчет него? Тридцатник, вероятно – чуть старше или все же моложе тридцати? Каштановые волосы? Возможно, но как было различить при таком свете? Почти все время я пролежал на полу.

В полицейском участке Паддингтон Грин меня принимают довольно небрежно: лениво прокатывают подушечки пальцев по липкой ленте, фотографируют без особых церемоний и даже без вспышки. Содержимое моих карманов: зажигалка – одна штука, бычки сигарет – четыре штуки, монеты один фунт – три штуки, пояс – одна штука, шнурки – две штуки, ключи – одна штука; все это складывают в коричневый бумажный пакет с прозрачной вставкой и запирают в шкафу.

В этой комнате без окон совершенно невозможно вести счет минутам или часам. Здесь органы чувств изолированы, будто бы нарочно. Все в комнате исключительно жесткое и вдобавок гладкое. Бетонные полы и стены, бетонная скамья вместо кровати. Металлический туалет. Стальная дверь. Я. Все создает ощущение оторванности от реальности. В природе, в том внешнем мире не существует ничего столь же жесткого на ощупь, столь же лишенного текстуры.

Когда находишься в комнате один – теряешь ориентацию. С того момента, как я покинул дом, избрал себе уединение и свободу, вокруг меня не было стен. Ощущение безопасности – какое бы они ни дарили когда-то – оставалось лишь воспоминанием. Здесь же никакой безопасности, а лишь разграничение пространства.

Слышу, как гремят ключами, и вскакиваю на ноги. В камеру заходят двое офицеров, в руках у них пакеты и бумажный рулон.