Я знаю, что видел

– …но можете навредить своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство. Вы меня понимаете?

Я снова как по щелчку возвращаюсь в реальность. Киваю. Обхватываю себя руками, чтобы согреться. Если бы мне удалось создать достаточно тепла, оно помогло бы унять боль.

– Под запись, – говорит он.

Не видел этого офицера раньше. Его глаза словно телеграфируют о его тупости. Моргает медленно, как колеса в грязи вязнут. Но есть и еще что-то – может, человечность? Пусть придавленная, но все же она там, раздувает волдырями кожу, стремится вырваться наружу, сдерживаемая глупостью.

Я жду: может, пузырь лопнет, и я смогу быть с ним откровенным. Не знаю, правда, могу ли я прямо заявить, что не нападал на нее. А лишь смотрел. Что и правда бездействовал, не смог заставить себя. И если в этом заключается мое преступление, то за свое бездействие я готов понести ответственность.

– Вы должны произнести вслух, под запись.

– Да, – говорю, – я все понимаю.

– Вы знаете, почему вас арестовали?

Офицер не выглядит удивленным моим ответом. Возможно, все задержанные знают, за что их арестовали.

– Расскажите тогда. Почему вас арестовали? – спрашивает он, бросая взгляд на напарницу.

Я ее не заметил раньше. Сидит рядом, волосы забраны с лица. Не могу с точностью сказать, какое у нее звание, но кажется, она смотрит на него снизу вверх, хоть наверняка знает, что гораздо умнее. В ее взгляде читается интеллект – явный козырь перед ним.

– Убийство. Или попытка убийства – называйте, как хотите. Но я этого не совершал, – говорю я, разглядывая свои руки.

Пожимаю плечами, на которые навесили эту чуждую мне одежду, как вдруг ограниченное пространство вызывает у меня острое желание бежать. Комната и правда слишком тесная для нас троих. Крохотная, помещаются только стол и стулья. И здесь уж точно не получится растянуться во весь рост.

– Хорошо, вот мы, готовы слушать. Будем беспристрастны, правда, Рошель? Просто расскажите, что, по вашему мнению, там произошло.

– Я этого не делал. Но я был там. Видел, как все случилось, – отвечаю я.

– Как случилось что? – уточняет она.

Ее глаза сузились, и я замечаю, что в них крутятся какие-то мысли, не связанные со мной.

– Нападение. Я видел, как на нее напали. Я был в той комнате.

Поднимаю глаза на двух офицеров, сидящих передо мной. Они переглядываются. Не верят? Нет, тут что-то другое. Смятение.

– Женщину. В доме. Видел, как ее душили. Ее парень.