"
"Мгновение спустя он отпустил и начал разматывать веревку, как ни в чем не бывало, а Мария, ошеломленная и красная, просто стояла, тяжело дыша и глядя в пол, пытаясь осознать, что это было. Верхние крайне редко вот так целуются во время публичных сцен. Не все верхние вообще целуются, тем более на публике. И она ни разу не видела, чтобы вечно сдержанный и эмоциональный Дав кого-нибудь так ел. Может, это часть его шоу?
Если так, то ему определенно удалось впечатлить публику.
Сквозь ресницы она видела, как перешептывались нижние, а верхние жадно наклонились вперед, наблюдая то за ним, то за ней, и явно замечая все: от красноты ее щек до влажности трусиков.
И, конечно, мурашки на голой беззащитной коже.
Щадя ее, на них с Давом не направляли яркий свет, но все же зрители сидели на небольшом расстоянии, и даже в полумраке могли отлично различить детали.
– Сними туфли, – напомнил Дав, и Мария, спохватившись, избавилась от каблуков, оставшись босой.
– Давай сюда руки. Вот так.
Он показал, как держать руки, и с потрясающей скоростью обмотал их веревкой, завязав красивый узел.
А дальше все пошло в таком темпе, что Мария даже не успевала понять, откуда появляется тот или иной узелок, и как целые метры веревки успевают проскальзывать сквозь очередную петлю, подчиняясь ловким умелым пальцам Дава. Тихое скольжение – и он плел новую петлю, затягивал новый узел, протаскивал веревку, лишая свободы сначала ее руки, потом ноги, а потом внезапно замер и посмотрел ей в лицо:
– Ты в порядке?
– Да, мастер.
Зеленый.
– Иди-ка сюда.
Идти, конечно, она уже никуда не могла, спутанная по рукам и ногам, но он, очевидно выражался фигурально, запустив руку в карман и отыскав там черный шелковый кусок ткани. Через секунду платок уже затянулся на ее затылке, погрузив весь мир в черноту.
– Так не жестко? – уточнил он, сильно затягивая ткань, чтобы с гарантией лишить ее возможности видеть.
– Все хорошо, – прошептала она, невольно облизывая губы и с досадой замечая, что они подсохли.
– Воды? – спросил он, и Мария кивнула, на секунду даже обмирая от того, насколько было легко и приятно играть с таким чутким человеком.
Холодное стекло коснулось губ, и она сделала пару глотков из его рук. А затем уже привычные звуки вернулись: скольжение веревки, позвякивание карабинов. Ощущение несвободы проникало вглубь постепенно. Сначала она не пыталась шевелиться, чтобы не мешать ему, и ничего особенного не чувствовала.
