Игра на одевание

– Замечательно! Давайте же не дадим им пропасть. Пишите заявление, что хотите их использовать. И уходите с чистой совестью в оплачиваемый государством отпуск. Отдохните, поработайте не ночами, а днем над книгой, посвятите время семье! Мы все спины у монитора для своих близких. У вас есть шанс такой прекрасной осенью это изменить! Уже завтра будете с ребенком есть конфеты, смотреть фильмы. Знаете, – Мятин пододвинул к ней распечатанное заявление, – у меня жена в эти дни запекает тыкву. Мед, сибирские кедровые орешки, корица, ваниль.

Ребенок этот праздник никогда не забудет! А остальные про вас, – он пробежал глазами заполненные Миль бланки, – на время как раз забудут. И это – подпишите вот здесь – хо-ро-шо. Можете идти.

Анна Николаевна медленно встала, повесила на плечо сумку и направилась к двери. Мятин положил перед собой ее заявление. Его рука оставила привычный росчерк:

Выйдя из кабинета Мятина, Миль столкнулась лицом к лицу с теми, кто пришел на организованную студсоветом гражданскую панихиду.

В коридоре, где стоял Сашин портрет, притушили свет.

Ее сокурсницы раздавали всем толстые белые свечи и стеклянные красные лампады. Полумрак коридора постепенно наполнялся огоньками свечей.

Количество цветов росло. Студенты с других факультетов, пришедшие почтить память девушки, несли темно-красные розы, бело-желтые нарциссы, тонкие, травянистые ирисы. Рядом с еще час назад одиноким Паддингтоном сидели в рядок печальные мишки Тедди, грустная белая лошадь и потрепанная собачка с бантиком на хвосте.

Прямо перед портретом стояла на коленях постаревшая за ночь Татьяна Николаевна Попова. Члены студсовета стояли вокруг в нерешительности, не зная, как ее поднять.

– Татьяна Николаевна, – осторожно тронула ее за плечо Анна Игоревна. – Я научный руководитель Саши. Пожалуйста, примите мои соболезнования.

Она попыталась мягко помочь женщине встать, но та оттолкнула ее с внезапно пришедшей в обмякшее тело силой.

В глазах Поповой пылал самый яростный на земле – материнский гнев.

– Я знаю, кто ты! Неуверенная в себе, нервная, тщеславная истеричка.

Раздразнившая маньяка, который выбрал в наказание тебе жертвой мою Сашеньку и убил! Будь ты проклята! Пусть он завтра украдет твою дочку! Пусть ты будешь биться о стену в опустевшем доме, где повсюду вещи твоего ребенка!

Миль попятилась. Слова обезумевшей от горя Поповой обжигали ее огнем.

– Простите меня… Пожалуйста, простите…

Студенты стояли вокруг, опустив головы. Едва сдерживая слезы, Миль прошла через них.