Он грустно улыбнулся мне.
– В самом прямом. Не надо так… близко. Мне щекотно, – вдруг хмыкнул он. – И да, ты права. Насчет Никиты. Маша, прошу тебя как здравомыслящего человека – не общайся с Никки, то есть с Никитой. Пообещай? Я не могу тебе всего сказать, но тебе не надо с ним общаться. – Димка коснулся моего плеча и, не сводя с меня совершенно невеселых глаз (а для этого весельчака это был очень и очень нехарактерный немигающий взгляд, которым я прониклась за пару секунд!), произнес: – Маша, пообещай? Даже если, – он на пару секунд даже замолчал, – даже если тебя будет к нему тянуть или он тебе… Ладно, просто пообещай, что не будешь с ним связываться?
Я медленно кивнула, но ничего сказать не успела.
Потому что нас самым возмутительным образом прервали. Я убедилась уже в который раз, что когда ты обсуждаешь человека, он, сволочь, не икает! И даже уши у него не горят.
– О чем болтаем? – раздался над нами голос Кларского так неожиданно, что мы с Димой вздрогнули и синхронно посмотрели вверх. Около нашей парты стоял Никита, а чуть позади него – Ольга, к моему удивлению, одетая для себя очень необычно – всего лишь в простые прямого покроя джинсы синего цвета и в спортивную футболку.
Украшений на ней не наблюдалось почти никаких – только серьги. Ну, прямо как я сегодня. Вот совпадение.
– О тебе сплетничаем, – рассмеялся хрипло Димка, встал и пожал руку другу, мимолетом серьезным взглядом посмотрев на меня.
А я, приветственно кивнув, с огромадным интересом уставилась на Никиту, оценивая его совершенно по-новому.
Мне до сих пор не верилось, что это – младший братишка главы преступной группировки. Кажется, Ник Кларский, несмотря ни на что, останется для меня тем, кем был прежде. Простым, хорошим парнем.
Так я поняла, что первая любовь, невзаимная, я имею в виду, – это как неудавшийся рисунок, выполненный шариковой ручкой, которую держит в пальцах начинающий художник. И этот рисунок никогда уже не стереть. Либо оставить его на память, чтобы потом накладывать сверху уже красками или фломастерами другие чувства – новые, уже взаимные, то есть смириться.
Либо взять в руки острую бритву и вручную стирать пасту ею, сдирая вместе с ручкой и тонкие слои бумаги; это может быть больно и существует опасность вообще разодрать лезвием бумагу – а тогда уже с трудом можно будет нарисовать на этом листе другой рисунок.
Никита останется Никитой. Даже если в душе он плохой человек. Даже если совершает что-то плохое. И… я не могу его осуждать. Пока что не могу.
