Он втянулся в обыденные дела — поддерживал трезвость, добивался, чтобы ему отдали Аттилу, который к тому времени оправился от ран и получил награду. Формальности обескуражили бы кого угодно, но Миллера влекла неимоверная благодарность. С помощью Мэгги он написал сотню прошений на имя разных военных чинов, пять раз ездил в Вашингтон, добился личной встречи с секретарем Министерства обороны благодаря письму, подписанному однополчанами. Тот пообещал, что Аттилу доставят в Соединенные Штаты и после обязательного карантина Миллер сможет его забрать.
В эти месяцы утомительной бюрократической возни он отправился в Техас, готовый потратить все свои сбережения на лучший в мире протез; начал тренироваться для участия в соревнованиях по триатлону и нашел способ употребить во благо опыт, приобретенный на военной службе. Он был специалистом по коммуникациям и системам безопасности, имел связи среди высшего командования, безупречный послужной список и четыре награды как доказательство твердости характера.
Тут он и позвонил Педро Аларкону в Сан-Франциско.
Дружба Миллера с Аларконом началась, когда первому исполнилось двадцать лет. Окончив среднюю школу, Райан поступил в подразделение «морских котиков», желая доказать отцу, что он такой же мужчина, ничуть не хуже; кроме того, с высшим образованием он, наверное, и не справился бы: плохо говорил и писал, не мог ни на чем сосредоточиться. В школе он не проявлял ни малейшего интереса к учебе, но отличался в спорте, был подтянутым, мускулистым и думал, что сумеет выдержать любую физическую нагрузку; тем не менее его исключили из «морских котиков» после «адской недели», самой жестокой недели тренировок, ста двадцати убийственных часов, за время которых проверялась закалка каждого, его способность добиваться цели любой ценой.
Райан понял, что самая мощная мышца — сердце, и когда тебе кажется, будто уже невозможно сопротивляться боли и усталости, все еще только начинается, тебе предстоит выкладываться дальше и дальше, никогда не доходя до предела.
К унижению от провала прибавилось глубочайшее презрение, с каким отец принял эту новость. Для контр-адмирала в отставке тот факт, что сын не выдержал испытания, только подтверждал невысокое мнение, какое этот потомственный военный о нем имел. Они никогда не говорили на эту тему, каждый замкнулся в угрюмом молчании, которое пролегло между ними почти на десятилетие.
