Номер неизвестен. Решив повременить с выездом с парковки, ответила на звонок.
— Лен, дай мне минуту. — Узнала этот голос и помертвела.
Застыла. Напряглась. Не поняла вообще, что происходит. Это же нереально. Такого априори быть не должно. А Вадик продолжал:
— Ленка, я знаю, что не простишь. Я тот вечер очень смутно помню, какой-то херни обожрался, все рваными вспышками приходит. Сначала думал, может меня глюкануло так, потом понял, что нет. — Судорожный, неверный вдох и краткая пауза, пока я пыталась собраться с разлетающимися мыслями.
— Лен, мне… стыдно очень. Правда. Я прошу тебя меня простить, хотя знаю, что такое не прощают. Просто… хочу, чтобы ты понимала, что я сам охуел от себя… — Голос Вадика задрожал и сорвался, но он быстро взял себя в руки и неуверенно, с болью в негромком голосе, продолжил, — Лен, мы друг другу чужие совсем, я знаю, да, чужие. Просто… мне так стыдно. Так, блять, стыдно! Я себя удавить готов. Никогда бы не сделал, если бы не наркота. Ленка… — в его интонациях было такое отчаянное, почти испуганное сожаление содеянному, что это прошило все мое сжавшееся на сидении тело.
— Меня посадили опять. С наркотой поймали. Так мне, уебку, и надо. Я даже не думал возражать. Просто я здесь долго не протяну с моим-то здоровьем и зависимостями. — Его голос снова затих на краткую паузу, чтобы потом с тенью страха зазвучать снова, — знаешь, когда к порогу подходишь, время как будто вспять поворачивает. Жизнь отматываешь и понимаешь, как много всего не сделано и ещё больше того, что я уже не исправить.
Мне правда плохо от того, что я сделал тебе. И я заслужил такой конец, как есть, заслужил."
"У меня задрожали руки, из глаз почему-то покатились слезы. Я знала эти интонации. Я их слышала. Когда Вадик в первый раз пытался завязать и просил у десятилетней меня и пятнадцатилетней Гельки прощения. В тот день он починил двери в доме и убрался, выгнав бабку в сарай. А когда мы с Гелькой пришли из школы нас ждала жаренная картошка. Недосоленная, местами сыроватая, на свином сале, потому что масла не было, но со шкварками.
Самая вкусная картошка в жизни. И пока мы с Гелькой, вжавшись друг в дружку, настороженно следили за ним из-за стола, с недоверием глядя на сковородку перед собой, Вадик дрожащим, искренним голосом просил прощения. Клялся, что завязывает. Что больше никогда не начнет. Что мы родные и он нас в обиду больше не даст. Гелька заплакала первой и сдалась. А позже и я, с неверием обнимая худое тело Вадика, и понимая, что это брат.
