Я, конечно, приняла твердое решение развестись, как только вопрос с Родионом будет улажен, но я не собираюсь сидеть и ждать, когда Сереженька выкупит меня. Я сама найду нужную сумму.
— Деньги вернет Сергей, — Родион чеканит каждое слово, — а не его упрямая, глупая и наглая жена.
Затем он смотрит на меня и приближает лицо. Так близко, что я вдыхаю его горячий выдох.
— Надень мешок на голову, Яна."
"Смотрит в глаза, и под его гнетущим взглядом ощущаю себя не человеком, а морской свинкой, которую в любой момент могут сожрать, если она не перестанет вздорно попискивать и дразнить голодного тигра.
Если бы сейчас Родион облизался, я бы не удивилась. Без лишних движений натягиваю на голову мешок.
— Босс, — насмешливо говорит Алекс, — а какая разница, кто вернет деньги?
— Большая, — устало вздыхает Родион.
— Ммм, — отвечает Алекс, словно понял, но я-то знаю, что он, как и я, недоумеваю.
Это мужской мир. Жестокий, беспощадный и нелогичный. И мне, простой женщине, отведена роль разменной монеты.
Я не человек и не имею права бороться за свою свободу.
— А если Сергей не…
— Для начала пусть явится, — обрывает меня на полуслове Родион.
— А если… — у меня перехватывает дыхание и я шепчу, — мертв?
Мало ли. Он ведь мог в приступе паники и истерики покончить с собой. Он вот на днях говорил, что устал, когда я подняла вопрос, что было бы неплохо закрыть ипотеку досрочно, и даже сорвался на крик. И разбил мою любимую кружку. Как я не могла заметить, что он на пределе?
— Когда я увижу его труп, тогда и поговорим, — следует равнодушный ответ, и я всхлипываю.
Душно. Я задыхаюсь, и Родион приподнимает край мешка на нос. С открытым ртом делаю судорожный вдох, и мой подлый пленитель с нажимом проводит пальцем по нижней губе. Обомлев от наглости, боюсь пошевелиться. Ноги тяжелеют, руки немеют, а от требовательного прикосновения по шее бежит легкая искра и слабостью растекается по мышцам.
Я знаю это ощущение, пусть оно давно не расцветало во мне. Его будят ласки, поцелуи и объятия, в которых хочется забыться.
Сглатываю, и в следующее мгновение вслепую отбиваюсь от нахальной руки и взвизгиваю:
— Не трогай меня! Не трогай!
Под приглушенный издевательский смех возвращаю мешок на лицо, забившись в угол. Меня трясет, жар сменяется ознобом страха и обнимаю себя за плечи. Быть тихой, не отсвечивать и надеяться на благоразумие Родиона, что смешно. Если он вздумает переступить грань дозволенного, то никто его не остановит.
