Если есть претензии, говори их прямо Родиону в лицо.
Мама замолкает, удивленная моей строгостью и холодом в голосе, и едва слышно отвечает:
— Он тебя заставил, да? Он ведь из таких, кто женщин своей собственностью считает.
— Все, ма, пока, — я тру лоб холодными пальцами и скидываю звонок.
И что же мне сегодня вечером скажет этот бандит, который без предупреждения и приглашения заявился к моим родителям? Обрадует или опечалит? Но сама я твердо решила признаться в том, что я горячо влюблена в отца своего ребенка.
Глава 32. Ночь признаний
Я успеваю вздремнуть за стойкой с брючными костюмами на диванчике, пока Настя обсуждает с Виолеттой фасон платья, который она нарисовала на листе бумаги, что она достала из кармана джинсов. Когда я прошу показать мне дизайн, я ведь, в конце концов, тут невеста, то меня выставляют из кабинета, потому что “это большой секрет” и “пусть будет для тебя это сюрпризом”. Признаться честно, я вообще не поняла, зачем Настя притащила меня с собой, если она не считает нужным со мной советоваться.
Я бы могла возмутиться, но из-за усталости я решаю немного отдохнуть, да и сон очень важен для беременных женщин, пусть и на неудобном диванчике, обитом кожей, которая пахнет воском и каким-то ненавязчивым парфюмом с нотками миндаля. Пока я сладко посапываю, Анюта сторожевым псом стоит у диванчика, спрятав руки за спиной, и я хочу предложить ей тоже поспать, но лишь неразборчиво мычу.
Затем я подрываюсь и бегу в уборную, где минут тридцать или даже час очень близко общаюсь с унитазом.
Время за токсикозом и жалобами в пустоту летит быстро и незаметно. В перерыве между спазмами и громкими всхлипами я лезу в телефон, чтобы узнать, как остальные женщины справляются с тошнотой, и читаю сообщение от главы отдела, который уведомляет меня, что я уволена. Не спорю, в этом месяце я просила несколько отгулов, и мне, наверное, стоило сказать, что у меня непростой период в жизни с разводом, но и хрен с ними.
У меня сейчас проблема поважнее — как бы не выблевать желудок и остальные внутренности, которые отчаянно просятся наружу.
— Ну, что ты, — я прижимаю руку к животу, — не терзай мамочку.
И тошнота внезапно отступает, будто горошинка клеток в матке согласилась со мной, что она раскапризничалась и ей очень стыдно. И меня накрывает волной любви, слез и счастья, которое я и была обязана почувствовать, когда тест-полоски дали положительный ответ.
— Ты же моя хорошая… или хороший, — рыдаю, сидя на кафельном полу и поглаживая живот.
