Это и правда был подарок свыше, и на заре каждого нового дня Лаура от всей души благодарила Небо за него. В ее жизни снова появился смысл. И поэтому любая гроза, намечавшаяся на ее голубом небосводе, воспринималась как личная трагедия. Сейчас Лаура остро почувствовала, что если Понталек жив, то со дня на день от него можно ждать любых неприятностей. Но теперь она сама изменилась. Она уже не была той робкой Анной-Лаурой, низведенной до состояния рабыни, вынужденной терпеть капризы хозяина, расцветающей от его ласки и страдающей от любой насмешки.
Если Понталек осмелится приблизиться к ней, она сумеет за себя постоять…
А тем временем на дом обрушилась другая буря.
Как было решено, утром Жуан повез Фужерея, заботливо укутанного Лали, в его имение, где слуги, уже давно уведомленные о насильственном пребывании хозяина в доме девиц Вильне, содержали хозяйство в образцовом порядке. Прошел лишь час с тех пор, как отбыли мужчины, а у ворот раздался настоящий колокольный звон, сопровождаемый пронзительными женскими криками: это нежная Леони названивала в колокольчик, разыскивая того, кого давно уже считала своею собственностью.
После переговоров (иначе и не назовешь) со старым Элиасом, онемевшим от волнения, старая дева ворвалась в большой зал, потом проследовала в малый салон-библиотеку, где обычно любили сидеть Лаура с Лали, и никого там не найдя, ринулась обратно, толкнув старого Элиаса в вестибюле с поистине мужской силой, удивительной для бывшей воспитанницы монастыря урсулинок. Завершила она свое бурное вторжение на кухне, где Лаура намазывала маслом бутерброд для Элизабет, а Матюрина чистила овощи.
— Где он? Где вы его прячете? — взревела она, не заботясь о приличиях.
— Здлавствуй! — защебетала малышка в восторге от такого шумного гостя и замахала ложкой, только что вытащенной из чашки с молоком, отчего во все стороны полетели молочные брызги.
— Надо говорить «Здравствуйте, мадам!», — по привычке поправила Лаура, протягивая ребенку хлеб с маслом… — или «Здравствуйте, мадемуазель».
Могу ли я узнать, в чем дело? — добавила она, обращаясь к вошедшей.
Но та нашла новый объект для своих бурных эмоций.
— Это еще что такое? — грозно спросила Леони, направив указующий перст в сторону Элизабет, которую тут же загородила собой Лаура.
— Это, — ответила она с достоинством, — моя дочь Элизабет.
— Это с кем же вы ее прижили?
— Не думаю, что это вас касается, но, поскольку вижу, что вы не в себе, так и быть, отвечу: я ее удочерила.
