Стукнула дверь, и Машиному взору предстала небольшого роста женщина в мокрой мужской накидке с капюшоном и с корзинкой в руках.
– Ох, погодка, лешак ее забери! – сказала она.
Николай бросился к ней, забирая из рук корзинку.
– Здравствуйте, мама!
– И тебе здравствовать! Ну, че стоишь-то столбом? Плащ прими и ногавки сухие дай. Вишь, ноги промокли. Ну, шибче же, Кольша!
Маша с удивлением наблюдала, как Николай засуетился перед этой маленькой женщиной, снял с нее мокрый плащ, усадил на лавку, помог разуться.
Бережно вытерев матери ноги, натянул на них сухие шерстяные носки. Дал горячего свару.
Стараясь не привлекать внимания, Маша искоса рассматривала женщину. Красивое, загорелое, с морщинками лицо. Аккуратно уложенные на затылке светлые волосы. Возраст определить трудно, но если Николай – старший из детей, то, наверное, лет сорок – сорок пять.
«А выглядит старше», – подумала Маша.
Вопреки ее ожиданию, мать Николая была одета не по-крестьянски, а вполне по-городскому, в юбку и кофточку бежевого цвета, которые ладно сидели на ее небольшой фигурке.
И лаптей на ней не было. Николай пристроил у печки для просушки вполне городские женские ботинки со шнуровкой.
– Снедать собирались? – спросила мать и, не дожидаясь ответа сына, продолжила: – Доспеете ишшо, мне натощак красавицу сподручнее осматривать.
Она пересела на Машину лавку и посмотрела ей прямо в глаза.
– Ну, как дела твои, девица-красавица?
– Мама, она ничего не помнит, – встрял Николай, – даже кто она и как ее зовут!
– Вона как, – удивилась женщина.
– Стало быть, натерпелась ты, милая, лиха, коли разум твой отдохнуть решил. Ниче, это пройдет. Зовут меня Пелагея Кузьминишна, мамка я ентово оглоеда. Я тебя допреж врачевала и вдругорядь врачевать буду, пока не поправишша. Ты, Кольша, воды нам нагрей, а потом иди отсель, сами управимся.
– Почему же оглоеда, – тихо сказала Маша. – Николай хороший.
Пелагея кивнула, и ей вдруг стало приятно, что царская дочь вступилась за ее сына.
– Давай смотреть твои ранки, красавица.
Больно будет, да ты терпи. Тебя бы дохтуру показать, да нельзя.
– Почему?
– Далеко дохтур, да и хорониться тебе надоть. Ох, бедная, вся стреляная да колотая, – вздохнула Пелагея, разматывая самодельные бинты.
– Господи, за что они меня так? Что я им сделала?
Пелагея ничего не ответила. Да и что она могла ответить? Только тяжело вздохнула.
Управилась мать довольно скоро, прошло чуть больше часа, как она позвала сына.
