Маша закрыла глаза и на память прочитала:"
"В багровом зареве закат шипуч и пенен,Березки белые горят в своих венцах,Приветствует мой стих младых царевенИ кротость юную в их ласковых сердцах.Где тени бледные и горестные муки,Они тому, кто шел страдать за нас,Протягивают царственные руки,Благословляя их к грядущей жизни час.На ложе белом, в ярком блеске света,Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…И вздрагивают стены лазаретаОт жалости, что им сжимает грудь.Все ближе тянет их рукой неодолимойТуда, где скорбь кладет печать на лбу.
О, помолись, святая Магдалина,За их судьбу.– Господи, – она молитвенно сложила руки, – как давно это было! Всего два года прошло, а так давно. Еще все были живы! Мама, Настя, все! Еще все были живы!
– Видел я это кольцо в Константиново, – вспомнил Николай.
– Каком Константиново?
– В каком-каком? В обыкновенном, селе Константиново, на родине Есенина, там музей-заповедник. Есенин-то стал великим русским поэтом. В доме его теперь музей. А кольцо сохранилось.
Золотое с изумрудом, а на месте пробы выбита царская корона, да?
– Да… – Маша прижала руки к груди. – Господи, как хорошо!
– Да, в общем, ничего хорошего, если учесть, что Есенин повесился в двадцать пятом, а Маяковский застрелился в тридцатом году.
– Кошмар какой! – вскрикнула Маша. – А почему?
– Время такое было, суровое, – не захотел вдаваться в подробности Николай, а просто прочел:
Мне осталась одна забава:Пальцы в рот – и веселый свист.Прокатилась дурная слава,Что похабник я и скандалист.
После последней строфы:Чтоб за все за грехи мои тяжкие,За неверие в благодатьПоложили меня в русской рубашкеПод иконами умирать.Маша заплакала. А Николай стал читать Багрицкого, «Смерть пионерки». Он не помнил всю поэму целиком и начал со слов:
Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед.
А потом ему вспомнились стихи Павла Когана, написанные значительно позже:
Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков.
Ну а где Коган, там и Иосиф Уткин, еще один поэт «выбитого поколения».
Мальчишку шлепнули в Иркутске. Ему семнадцать лет всего. Как жемчуга на чистом блюдце, Блестели зубы У него.
Николая внезапно охватило ощущение сюрреалистичности происходящего. В уральской заимке в сентябре 1918 года он читал дочери последнего русского царя стихи о революции. И она слушала! Слушала как завороженная! А его понесло.
