На них и разместились ожидавшие Болдырева офицеры. Колчак в черной адмиральской форме стоял у окна.
– Прошу прощения, господа. Непредвиденное обстоятельство задержало. Да вот и оно. – Он обернулся к входящей вслед за Гайдой компании. – Прошу любить и жаловать – мой солдат, сослуживец по Полтавскому полку. Говорит, что имеет важное секретное сообщение государственной важности. Я его хорошо знаю, он не врет. У него два креста, между прочим.
– Три, – поправил Николай генерала.
– Вот как? Тем более.
Значит, ты у нас унтер-офицер?
– Бывший.
– А почему не в армии? – спросил щуплый генерал с большими холеными усами.
«Кажется, это Дитерихс», – подумал Николай и ответил, не вдаваясь в подробности:
– Так получилось.
– Господа, мы теряем время. – Колчак подошел к Мезенцеву. – Если у вашего солдата, Василий Георгиевич, есть что сказать, пусть говорит."
"– Говори, Мезенцев, не стесняйся, – сказал Болдырев, – тут более чем представительная компания для ознакомления с секретными сведениями.
Вот, изволишь ли видеть, генерал Иванов-Ринов, командующий Сибирской армией, генерал Дитерихс, начальник штаба Западного фронта, полковник Сахаров, начальник моего штаба, генерал Гайда, командующий Екатеринбургской группой войск, вице-адмирал Колчак и контр-адмирал Тимирев. Так что говори, мы тебя слушаем.
Николай кивнул и молча сделал шаг в сторону. Маша вышла вперед, медленно развязывая серый деревенский пуховой платок.
– Собственно говоря, господа, секретное сообщение – это я.
С этими словами она стащила платок, открывая глазам присутствующих свою стриженую голову. Волосы за три месяца отросли сантиметров на шесть, но, от природы мягкие и вьющиеся, легко поддавались причесыванию. Сейчас же они были растрепаны, и Маша больше походила бы на взъерошенного мальчишку, если бы не ее красивая шея с гордо посаженной головой.
Теперь все взгляды устремились на нее. Мужчины, забыв о секретах, растерянно рассматривали Машу.
Гайда так и вовсе приоткрыл рот. Николай обратил внимание, как побледнел и подался вперед Тимирев, как хмурится Дитерихс.
Маша обвела глазами присутствующих.
– Дело в том, господа, что я – великая княжна Мария Николаевна.
«Гоголь, – подумал Николай, – немая сцена! К нам едет ревизор!»
Первым опомнился Сахаров.
– Мадемуазель, – он закашлялся, – вы сделали очень серьезное заявление.
