Безнадежных, как Азеф, Бронштейн-Троцкий или Парвус, требуется обнулять, за души остальных можно и побороться. По-настоящему так называемый еврейский вопрос еще две тысячи лет назад решил Иисус Христос, когда сказал, что для Бога нет ни эллина, ни иудея. Этой истины стоит придерживаться и нам. Каждого человека стоит судить только в меру его личных заслуг и прегрешений, и не иначе. А те, кто прежде был грешен, но не ведал, что творит, еще могут успеть осознать это, покаяться, загладить свою вину, и тем самым спастись – как в этой земной жизни, так и в будущей вечной жизни своей бессмертной души.
Да, именно в таком духе и буду писать рапорт, посвященный этому вопросу и предназначенный лечь на стол будущей императрицы Ольги Александровны, которая прибудет в Петербург к концу месяца.
Приняв окончательное решение, я встал со стула, тут же подхваченного тюремным надзирателем, и уже было развернувшись, приготовился выйти из одиночной палаты тюремной больницы, своими габаритами больше напоминавшей гроб повышенной комфортности, но был неожиданно остановлен чуть хриплым голосом Доры Бриллиант, которая все время, что я размышлял, внимательно наблюдала за мной исподлобья.
– Господин Мартынов, – сказала она, – вы, кажется, пришли снять с меня допрос, но за все время не проронили ни слова. Почему так?"
"– Да нет, госпожа Бриллиант, – ответил я в тон ей, обернувшись от дверей, – у меня и в мыслях не было снимать с вас допрос, ведь следствие закончено, все соучастники задержаны и приговор вынесен. Так уж получилось, что я с самого начала знал об этом деле значительно больше, чем вы можете предположить, а потому допрашивать вас мне было без надобности.
Я пришел сюда не для допроса, а чтобы подумать о том, что делать с вами и такими как вы, по результатам этого дела, да и вообще. А думать всегда проще, когда объект твоих размышлений сидит напротив, пялится черными, как перезрелые сливы, глазами и терпеливо молчит. Ненавижу болтливых женщин и, наверное, поэтому вы мне чем-то симпатичны.
– И до чего вы додумались, господин Мартынов? – с деланным равнодушием спросила Дора Бриллиант.
– Неужели я представляю для вас хоть какой-то интерес, даже после того, как все уже закончилось и бумаги сданы в архив? Сказать честно, я тоже не люблю лишней болтовни, но это первое посещение за три дня, если не считать надзирательниц, которые через окошко подают мне подносы с едой. Но они не люди, а буквально какие-то механизмы, которые делают свою работу холодно и равнодушно.
