Так что вперед бегом и шагом марш, ничего страшнее родительских розог и оплеух вас впереди не ждет.
И этот зверюга – Мишкин? Ни за что бы не поверил! Даже тогда, три месяца назад, он уже был на себя не похож, а сейчас и вовсе будто другой человек. Такой и на трон брата сядет, и врагов в бараний рог скрутит, а также покажет всем неприятелям, где зимует лютая русская кузькина мать. Да и нам лучше его не задевать, хоть мы и не желали ему ничего плохого… Выходим из камеры, и видим, что Мишкина сопровождают самые отъявленные головорезы, каких только можно придумать.
Морды наглые, взгляд оценивающий, погоны прапорские, но у каждого короткий карабин на плече и по полному банту солдатских егориев… Встретишь такого ночью в переулке, так сам ему все отдашь – и наган, и кошелек, и саму жизнь. А старший среди них был в звании капитана – такой же, как его люди, если не хуже. А Мишкин и говорит этому капитану: «Вот, Слон, знакомься, Великий князь Кирилл Владимирович – какой ни есть, а все ж родня…».
После тех слов капитан-Слон, как глянул на меня своим взглядом, будто прикидывал, как половчее будет меня расстрелять, так сердце в пятки и ушло. И ведь видно, что плевать ему и на великокняжеский титул, и на моего Папа, как наплевать на все это было бы какому-нибудь амурскому тигру, напялившему на себя человечью шкуру. Явно этому Слону про меня кто-то что-то плохое рассказывал, а вот портрет показать не догадался; и вот теперь, с подачи Мишкина, он меня знает.
* * *Час спустя, вагон литерного поезда Великого князя Михаила Александровича.
Колеса поезда простучали по выходным стрелкам станции, паровоз где-то впереди гугукнул – и впереди открылся путь на Харбин. По всем расчетам, поезд будет там еще до полуночи, с гарантией опережая идущие от Владивостока эшелоны бригады морской пехоты. А сейчас за окнами вагона расстилались унылые пейзажи выжженной солнцем маньчжурской степи, в отдалении украшенной поросшими лесом сопками.
Но два человека, сидевших в купе Великого князя Михаила, вели между собой беседу, лишь изредка поглядывая на местные, уже примелькавшиеся им пейзажи.
– И что, Михаил Александрович, – спрашивал у Великого князя капитан Рагуленко, – вы с братом думаете, что этот кадр возьмется за ум и прекратит свои интриги? Да черта с два.
– Я, честно говоря, не знаю, – отвечал Михаил, – о чем думает Ники, и думает ли он вообще.
