Вы изменяли когда-нибудь мужу?
— Да как ты смеешь!
— Если у вас нет в роду бесплодных женщин, если у вас все в порядке с циклом и нет болей и травм, то вы, скорее всего, здоровы и можете родить ребенка! Так спали вы с другими мужчинами или нет?
Кинзия смотрела на меня огромными глазами; на ее лице проступили красные пятна. Справившись с эмоциями, она выдохнула:
— Это неслыханно…
— Да, меня тоже поражает, что винят вас одну! Ответьте себе честно, Кинзия: а в вас ли проблема? Что, если это ваш муж бесплоден? Что, если ваше пламя с его не сочетается? Что, если ваш мужчина – не Брадо? У вас еще такая жизнь может быть… такие дети…
Я сделала слишком больно, и Кинзия залепила мне пощечину.
Огненную.
Сначала я не поняла, что случилось, а потом пришла боль – невероятная, непереносимая, и я закричала, впервые испытав на себе, как жжет пламя смерти.
Глава 15
Боль была столь жестокой, что я растворилась в ней, и на какое-то время мир перестал для меня существовать.
— Эньора, — услышала я голос, звучащий словно из-под толщи воды, — вы меня слышите?
Не дождавшись ответа, обладатель этого голоса аккуратно подхватил меня на руки. Лицо драло беспощадно, и я прикусила губу, чтобы не стонать; из глаз текли слезы, так что окружающее стало еще более размытым.
— Жако… — слабо проговорила я, узнав управляющего. — Отнеси меня… в комнату...
— Туда и несу.
Жако, милый Жако! Он снова оказался рядом и выручил меня. По счастливому совпадению нам никто не попался навстречу.
Добравшись до укрытия – моей комнаты – мужчина уложил меня на кровать. Перед тем, как он отстранился бы и отошел, я схватила его за руку и спросила:
— Что с лицом?
— Беда, — сокрушенно вымолвил мужчина.
Боль не оставляла ни на секунду, становилась все пронзительней, так что я уже не просто дрожала, меня трясло, но я не могла позволить себе отдаться ей.
— Что ты видел? — тяжело дыша, спросила я.
— Как эньора Гелл выбежала из гостиной.
— Кто еще видел?
— Никто.
— Хорошо, — проговорила я прерывисто. — Никто не должен знать… приведи врача как можно скорее, но тайно.
— Эньора… — выдохнул Жако; в его голосе сплелись ужас, шок и сострадание. — Никакой врач не поможет вам. Это было пламя смерти. Ожоги от него не заживают…
Я страдальчески усмехнулась, затем, сжав кулаки, прошипела, ибо иначе говорить было невыносимо:
— Никто не должен знать.
