Я попыталась обратиться к огню мысленно, заявить, что я друг, но это не произвело эффекта, я лишь почувствовала себя глупо, да и глаза стали болеть от яркости.
— Не беда, — проговорил весело Мариан, — попробуй еще.
— Не сбивай меня, — проворчала я, и продолжила попытки: разговаривала с огоньком мысленно, сманивая к себе на руку; смотрела на него неотрывно, пытаясь углядеть нечто; меняла положение руки…
К нам подошел Жако; разочарованная от бесплотных попыток, я так и пыхнула на бедного управляющего. Огонечек на руке плада тоже вспыхнул, как и родовой огонь Геллов.
На этот раз я вскрикнула, но отскочила. Жако отскочил тоже, и только Мариан остался на месте. Продолжая поигрывать желтым огоньком в руке, он протянул насмешливо:
— Плохо, эньора Брума.
— Вам письмо, эньор, — выдавил Жако, подавая Сизеру письмо на подносе.
Молодой человек забрал письмо, и, небрежно отбросив его на кресло, поблагодарил управляющего. Однако тот не спешил уходить. Глядя на меня с опаской, смуглый Жако проговорил неуверенно (и куда только делась заносчивость?):
— Эньора, вещи, о которых вы говорили, готовы.
Доставить в вашу комнату?
— Конечно! — обрадовалась я. — Это те самые вещи?
— Те самые, — обреченно вздохнул мужчина.
— Спасибо, Жако! Вы просто конфетка!
Управляющий был вынужден принять этот сомнительный комплимент: кивнув, он удалился.
— Конфетка? — переспросил Мариан и, приняв грозный вид, начал меня отчитывать: — Эньора Брума, как вы общаетесь со слугами? Это совершенно неприемлемо!
— Эньор Сизер, — елейно ответила я, — вы, кажется, забыли, что вызвались учить меня только великому искусству и верховой езде.
Учителя этикета мне не требуются.
— Требуются, — отрезал он, усиленно хмуря брови, но даже эти искусственно-зобные натуги и ужимки не портили красоты его лица. Мариан, как и его сестра, классически красив: куда ни посмотри, все хорошо. Я иногда даже заглядывалась на него… но не так, как на Брадо. В Брадо есть что-то такое, что пагубно на меня действует. Влюбленность в него пока жива, хотя держится из последних сил, и продолжает туманить мне голову.
Хорошо еще, что этот сорокалетний дубень Гелл чаще показывает свои отрицательные стороны, а не положительные, иначе бы я уже совсем от любви свихнулась.
— Скромнее надо быть, — сказал Мариан, и я благодарно на него посмотрела.
Как славно, что он есть! Он отлично помогает мне выкидывать лишние мысли из головы.
— Ты, наверное, просто обиделся, что тебя я конфеткой не зову, — сказала я.
