Индийский поход. Хорунжий

Хмурый, потому что у меня с ним вышел спор — не из-за стрельб, а по поводу разделения отряда. Подхорунжий впервые показал зубки: мол, не дело ослаблять деташемент. Пришлось надавить авторитетом, и Богатыршин неохотно уступил. Полагаю, впоследствии Платов получит отчет, и этот момент будет особо отмечен. У меня не вызывало сомнений, что все так и будет — сам бы поставил доверенного человека наблюдать за действиями молодого командира и, если что не так, вмешаться, подсказать, поправить.

Да только откуда и атаману, и подхорунжему знать, что я далеко не мальчик и хорошо соображаю.

что делаю! Включая ту же огневую подготовку, уже превращенную в традицию. И что у меня все продумано, даже организация стрельб. В лагере для безопасности никого не осталось: верблюжий караван, повозка Назарова, костры кашеваров — все было вынесено за его пределы. Степана устроили в безопасном углу, Волков с Рербергом отошли на двадцать шагов к востоку от вала и занялись вычислениями, установив менузлу.

Казаки трусцой побежали к унтер-офицеру, принялись устраиваться на земле.

По команде подхорунжего произвели залп. Начали перезаряжать, поджидая, пока развеется белый пороховой дым. Я стоял в стороне, внимательно наблюдая. Результаты стрельбы меня не удовлетворили, особенно ее точность. Подошел поближе и принялся за наставления. Донцы слушали внимательно, мотали себе на ус. Второй залп вышел намного лучше. Третий, четвертый…

— Подъем! К повозке! Накрутить патронов в запас! — последовали указания от Богатыршина.

Опять же мое нововведение, наряду со стрелковыми тренировками.

Несмотря на то, что в пехоте уже давно применялись бумажные патроны, казаки до моего назначения командиром заряжали по старинке: пороховой заряд, свинцовая пуля, бумажный или тряпичный пыж. Я упорно ломал стереотип, что наше главное оружие — это пика. С легкими на маневр хивинцами только грамотным огневым боем добьемся победы. И кажется, казаки прониклись моей идеей и экзерцировали с энтузиазмом.

Выдав последнее цэу, отправился переговорить с Волковым и Рербергом.

"

"Ученый муж стойко переносил тяготы пути, хоть и выглядел порой как пугало на ветру. Его куцый парик постоянно норовил свалиться, а лорнет то и дело выпадал из рук. Он все время что-то записывал, измерял, сверялся со своим компасом и картой. С прапорщиком Рербергом они, как я и предполагал, быстро нашли общий язык — не в смысле сердечного согласия, а в смысле постоянных споров и выяснений, кто из них главнее и чьи знания вернее.