Индийский поход. Сотник

Сколько слез от Зары, сколько попреков от Марьяны пришлось мне вытерпеть — словами не передать!

В успехе новой экспедиции я не сомневался. Данные разведки, предоставленные Дюжей, не просто обнадеживали — окрыляли! Бухарцы нам не противник, зажрались ребята, погрязли в удовольствиях и в зарабатывании денег. Постоянной армии нет, гвардия эмира смех один — «махрамы», 220 человек, выполняли пажеские функции, а второе подразделение, «касса-бардар», насчитывало 500 человек и занималось охраной эмирского дворца. Вся остальная армия, наукары и кара-чирики — это ополчение, обязанное собираться по призыву эмира со своими лошадьми и оружием.

От 30 до 50 тысяч и еще до 15–20 тысяч могли предоставить наместники и правители Самарканда, Худжанда, Каратегина, Гиссара и Истаравшана. Вроде бы много, но, во-первых, поди собери, когда местные беки не горят желанием покидать родные кишлаки, а во-вторых, порядком, организацией там и не пахло. Сброд! Артиллерия? Пять девятифунтовых пушек, две пятифунтовых, восемь трехфунтовых и пять мортир. Пушки держат для славы на площади в сердце столицы, а стрелять из них не умеют — ни в стены, ни в город попасть не могут и считают, что враги одного звука выстрела устрашатся и разбегутся. Единственное, что смущало — это цитадель Бухары, стоявшая на высоком рукотворном холме. Мощное сооружение, такое нахрапом не возьмешь.

— Пора, Зара! — окликнул я девушку, ведущую под уздцы моего коня. Договаривались, что провожает до ворот, до тех самых Пахлаван-Дарваза, створки которых так и не восстановили после нашей хулиганской выходки месячной давности.

Девушка остановилась, понурив голову. Страшно ей оставаться одной. Я наклонился, перевесился в седле и поцеловал ее сквозь скрывающую лицо кисею.

Зара всхлипнула и уткнулась головой в мою ногу. Вдруг другую кто-то тронул. Я распрямился. Марьяна! Стояла скрытая от персиянки моим конем и внимательно, неотрывно на меня смотрела. Потом стянула с головы белый платок, сунула мне под луку седла и убежала.

Что это было? На Дону, я знал, казаки брали с собой белый платок жены, чтобы, когда вернуться, могли у плетня родного куреня покрыть им голову неверной жены со словами ""Нет прошлому помина.

Позор покрыт моим прощением!' А у терцев как? Я не знал, мог лишь догадываться, что мне пообещали хранить верность.

Вот ведь неугомонная!

— Пора! — повторил я.

Зара отстранилась, дорога открылась. Я тронул коленями коня, и послушный ахалтекинец, гордо переступая тонкими ногами, вынес меня за городские стены Хивы.