И вот — свет! Сначала — серая полоска впереди. Потом — ярче. Шире. Мы выбрались из последнего поворота…
Вход. Не оплавленный разлом. Не циклопические Врата. Широкая, заросшая папоротниками и мхом расщелина в скале. И за ней…
Мир. Настоящий. Живой! Серое, дождливое небо. Высокие, стройные сосны, чьи темные силуэты уходили в облака. Влажный, хвойный воздух, ударивший в легкие, как хмельной эль. Дождь. Мелкий, настырный, ледяной дождь, освежающий лицо, смывая с него копоть, кровь и пепел пещеры. Он струился по коре деревьев, набирался в лужицы на каменистой почве, пел тихую песню на листьях папоротников.
Мы стояли на пороге, словно окаменев. Вивиан вскинула лицо к небу, закрыла глаза, подставив кожу холодным струям. Капли стекали по ее щекам, смешиваясь со слезами облегчения. Она засмеялась — коротко, срывающимся голосом, почти истерично, но это был смех освобожденной души.
— Воздух… — прошептала она, вдыхая полной грудью. — Он… не жжет. Он живой! Мы снаружи, Видар! Снаружи!
Я шагнул вперед, под сень сосен.
Ледяные струи омыли лицо, притупив жгучую боль в спине. Вдохнул глубоко. Аромат хвои, прелой листвы, влажного камня. Настоящий. Не мираж. Не воспоминание. Дом. Земля. Жизнь.
И только тут, под этим знакомым мрачным небом (но таким другим, таким благословенным после лилового кошмара), меня накрыло. Я вернулся. Выжил. Прошел Пустошь насквозь. Узнал ее страшную тайну. Но…
— Три дня… — слова сорвались с губ сами, горькие, как полынь.
Образ отца встал перед глазами — гранитное лицо, холодные, разочарованные глаза.
Слова Императора Бориса прозвучали в ушах громом: «Три дня. Не часом больше. И возвращайся. Живым. И… с ответами.»
Ответы у меня были. Блокнот с серебряными страницами, туго набитый записями и зарисовками, тяготел в сумке. Колбы с образцами серой жижи и странных кристаллов — вещественные доказательства. Но время… Оно истекло. Много дней назад. Что ждало меня? Гнев отца? Гнев Императора? Позор? Отлучение от Кристины? Шея непроизвольно втянулась в плечи.
Вивиан обернулась.
Дождь струился по ее лицу, но улыбка не гасла. Она видела мою тревогу.
— Теперь — в Ведало? К своим? — спросила она, и в ее голосе звучала готовность идти со мной хоть куда.
Я покачал головой, глядя на мокрые, но такие прекрасные карельские ели. Потом посмотрел на Вивиан, на знакомый ей ландшафт за пределами пещеры.
— Нет, — сказал я твердо. — Теперь — к твоим. В Нормандию. Ведало… подождет. До него далеко — к тебе ближе. Сначала — твой выход. Твоя сестра.
