Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Остаться в нужный момент без еды, а уж тем более без воды, очень неприятно, как оказалось. Я-то ладно, но девушки не должны страдать и стонать. Хотя, с последним я, конечно, погорячился. Иногда постонать очень даже полезно для здоровья.

Пламя трещит, языки огня пляшут, отбрасывая теплые тени на наши изможденные лица. Над костром — простой треножник с котелком, откуда валит пар, пахнущий настоящим супом: диким луком, кореньями, жирной олениной. Рядом — импровизированный вертел: ветвистая ольховая рогатина, на которой подрумяниваются сочные куски мяса.

Шашлык. Простой. Дикий. Божественный после лишайника.

Я протянул Вивиан изящную серебряную ложку. Она принимает ее с тихим вздохом блаженства, ее пальцы все еще слегка дрожат от усталости, но глаза светятся теплом отраженного огня.

— Ваш император позавидует нашему пиру, — шучу я, подбрасывая в костер сухую ветку.

Искры взлетают в прохладный вечерний воздух, смешиваясь с первыми звездами над головой. Над нами — чистое, темное небо.

Ни лилового свечения. Ни гула Пустоши. Только тишина, нарушаемая лишь треском костра, шорохом ветра в вереске и далеким шумом прибоя.

Вивиан осторожно дует на ложку горячего супа, пробует. Закрывает глаза на мгновение.

— Мама дорогая… — шепчет она с нарочитой серьезностью. — Темнейший князь, оказывается, скрывал кулинарный талант. Этот суп… Его не стыдно было бы подать даже к императорскому столу. Он бесподобен: наварист и безумно вкусен! Вы меня изрядно удивляете, князь!

— Почти как шашлык из этого прекрасного оленя, — киваю я на вертел, переворачивая куски.

Жир капает на угли, шипит, вспыхивает ароматным дымком. Запах победы. Запах жизни. — Но есть все же человек, чье мастерство мне никогда не превзойти. Мой друг Гиви так готовит шашлык, что моментально теряешь связь с реальностью. Только за это ему можно все простить на годы вперед.

Мы едим. Медленно. Смакуя каждый глоток, каждый кусок. Тела, привыкшие к постоянному напряжению, к боли, к страху, наконец-то расслабляются у огня.

Мышцы ноют приятной усталостью, раны под чистыми (насколько это возможно здесь) повязками затихают и стремительно зарастают. Мы сидим плечом к плечу, спина к спине уже не по необходимости, а по привычке, по ощущению надежного тыла. Доверие, выкованное в Пустоши, греет сильнее костра.

— Думаешь, твой дядюшка Отто поверит в историю про Рубин Пустоши? — спрашиваю я, отламывая кусок поджаренного мяса. Оно тает во рту.