Инсургент

Даже моделирование не сможет заставить меня признаться. Я застрахована от всех трех.

У нее идет кровь носом, и я вижу царапины на щеках и на горле — из них сочится кровь. Она смотрит на меня, зажимая нос, волосы растрепаны, свободная рука дрожит.

— Ты потерпела неудачу. Ты не можешь контролировать меня! — кричу я до боли в горле. Прерываюсь лишь ради борьбы с захватом Питера. — Ты никогда не сможешь меня контролировать!

Я смеюсь безрадостным, безумным смехом. Я смакую ее мрачный вид, ненависть в ее глазах.

Она походила на машину; она была холодна и бесчувственна, подчинена одной только логике. И я сломала ее.

Я ее сломала.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Перевод: Ania Lune

Редактура: Юлия Исаева, allacrimo, Любовь Макарова, Индиль

Оказавшись в коридоре, я перестаю бороться с Джанин. Мой бок пульсирует в том месте, куда пришелся удар Питера, но это ничто по сравнению с чувством триумфа, от которого даже щеки горят."

"Питер молча провожает меня обратно в камеру. Я долго стою посреди комнаты, глядя на видеокамеру в углу.

Кто наблюдал за мной все это время? Предатели из Бесстрашных, охранявшие меня, или Эрудиты, те, что изучали?

Я ложусь сразу, как только из моего лица уходит жар, а из бока боль.

Стоит закрыть глаза, как перед моим внутренним взором возникает образ родителей. Однажды, когда мне было лет одиннадцать, я остановилась на пороге их спальни, чтобы посмотреть, как они застилают постель. Мой отец улыбнулся маме, когда они синхронно разложили простыни и разгладили их.

По тому, как он смотрел на нее, я знала, что он ценил ее намного больше, чем самого себя.

Ни эгоизм, ни смущение не помешали ему увидеть ее доброту, как это часто бывает с другими. Такая любовь может существовать только в Отречении? Не знаю.

Мой отец — рожденный Эрудированным, ставший Отреченным. Ему, как и мне, приходилось нелегко в рамках правил избранной им фракции, но он старался, и, видя истинную самоотверженность, узнавал ее.

Я прижимаю подушку к груди и зарываюсь в нее лицом.

Я не плачу. Мне просто больно.

Горе не так мучительно, как чувство вины, но изматывает куда больше.

— Стифф!

Я резко просыпаюсь. Мои руки до сих пор сжимают подушку. Вижу мокрое пятно на матрасе под моим лицом. Я сажусь, вытирая глаза кончиками пальцев.

— Что случилось?

Явно не случилось ничего хорошего.

— Твоя казнь назначена на завтрашнее утро на восемь часов.

— Моя казнь? Но она… она же еще не разработала правильное моделирование.