То ли по случайности, то ли от хорошей реакции, Бестужев вовремя увернулся, а вот стакан разбился вдребезги. На такой шум в комнату тут же зашла Варя.
— У Сони, пальчик соскочил. Бывает, — с усмешкой говорит Глеб на Варин недоумевающий взгляд.
— Это ты!
— Я, конечно, кто же еще?
— Ненавижу тебя, просто ненавижу!
— Глеб Александрович, давайте я уберу, а вы позже зайдете. Соня, видимо, не в духе.
— Нет, я сам. Иди, Варя. Только знаешь, принеси, пожалуйста, совок с веником. А то все же мелкие осколки я не соберу.
Как только Варя уходит, Бестужев обходит видимое глазу стекло и становится напротив меня.
Вот сейчас он не спешит опускаться передо мной на корточки.
— Гормоны шалят, да, Соня? Хочешь помогу тебе расслабиться?
— Ты совсем конченый?! Только тронь меня, — приподнимаю на него голову.
— С тобой даже пошутить нельзя, София Викторовна. Хотя… я не шучу.
— Пошел вон отсюда.
— Пластинка заела? — кажется, он хотел сказать что-то еще, но вошедшая с веником Варя его отвлекла. — Я сказал, что уберу сам.
Иди, Варя, и закрой, пожалуйста, за собой дверь.
Шумно вздыхает, как только Варя выходит из комнаты и принимается рассматривать осколки.
— Ну, будем считать, что это на счастье, — приподнимает большой осколок с пола и садится на кровать. — А вы не повернетесь ко мне передом, ваше величество? Я не привык разговаривать со спинкой кресла.
Нехотя разворачиваюсь к Бестужеву. Развернулась я не слишком удачно, а точнее слишком близко. Так, что мы касаемся друг друга ногами. Только я хочу отъехать немного назад, как Глеб меня останавливает.
— Держи.
— Ты о чем вообще? — берет мою ладонь и вкладывает в нее осколок стекла.
— Пусти мне кровь. Обхвати осколок и всади мне его в руку. Если тебе полегчает, сделай так, — я бы сказала, что шутит, но нет. Более того, голос у него сейчас злой. — Но желательно не там, где сгибаются пальцы. На сгибе будет долго заживать. А мне тебя еще на руках носить.
— Скажи мне, что нужно сделать, чтобы ты от меня отстал? Правда, Глеб, ну скажи. Ведь ты человек, пусть и с колоссальной выдержкой.
Но ведь человек, пусть и самый безэмоциональный на свете, — на мои слова Бестужев лишь усмехается.
— О, да, Соня, я очень безэмоциональный. Знала бы ты насколько, — закусывает губу, качая головой. — Все, что ты скажешь и сделаешь не изменит моего желания и решения. Я ведь не делаю тебе ничего плохого, чего ты так бесишься?
— Почему я бешусь? Наверное, потому что моей единственной радостью в жизни являются мечты встать и Сережа.
