Вчера он записал в дневнике: «После того как Фет Али завоевал Шемаху, торговле конец пришел. Раньше писали: в Шемахе товары всякие, шелков много крашеных. А венецианцы даже сей шелк тавлинским звали. Был шелк — стал щелк. Разорил хан народ, до того довел — на глаза ему показаться боится. В самой Шемахе никогда не бывает, а по приезде в деревнях окрестных живет. Ясное дело — тиран».
Охотников поднимается и, резко взмахнув рукой, произносит:
— Тиран, конечно…
Путешественник понимает, о ком идет речь.
— Нам надо поступать осторожно, а то… — Гмелин слегка потирает руки.
— Сейчас, друг мой, я рассуждаю только как зоолог. Что такое Фет Али? Просто скотина…
Самуил Готлибович произносит это слово с немецким акцентом. Охотников улыбается.
— Но не в этом дело, сударь, — продолжает путешественник. — Сей скот очень не любит своего бакинского родственника. И если мы осторожно поссорим их…
Ученый хлопает себя по карманам, и рука его ползет за обшлаг:
— «Фет Али Хан! Наш покровитель, луна и солнце! Дерзнули мы еще раз обратиться к Вашей милости.
Ибо, знаем мы, сердце Ваше подобно дождю в пустыне. Как о некоем блаженстве, вспоминаем мы сейчас о днях, проведенных в Вашем княжестве. Благодарим небо за дары эти. Скорбя сердцем, Ваша милость, должны сознаться, там, в Дербенте, мы не смогли до конца оценить все благородство души Вашей. Бакинский хан, конечно, светел и мудр. Но нас он не жалует. Принимает за каких-то лазутчиков. Вновь прибегаем к Вашей помощи. Пособите нам, добрым чужестранцам.
Да возблагодарит Вас аллах и небо. Город Ваш Шемаха прекрасен, Вашими заботами и милостью он превращен в шелковый рай».
Собеседники понимающе пожимают друг другу руки и беззвучно смеются.
На третий день Фет Али прислал кое-какое снаряжение и двенадцать солдат.
— Охранять вашу милость в Сальяны и Ензели, — доложили солдаты.
— Дабы не сбежал, — уточнил Охотников.
Глава VII. ЕНЗЕЛИ
«Что делать? Что?» — русский консул зевает, бросает перо и смотрит в окно на белесые капли: тук-тук-тук… До чего же однообразна эта музыка дождей!
Закутанный в халат, с клубами дыма над головой, консул походит на маленький сердитый самовар.
Самовар пыхтит, стреляет искрами и, наконец, распалив себя, закипает.
— Солдат, — взрывается консул, — свечей и рому!
Старый ром густой, клейкий. Пригубив и сладко чмокнув, консул спрашивает:
— Гмелин пришли?
— Ждут.
Путешественник входит, тяжело опираясь на палку. Десять дней его трепала лихорадка.
