Искупление варвара

Они только подоткнули вокруг меня одеяла и позаботились о том, чтобы я была хорошо укутана. Затем Ваза кивает моему похитителю.

— Когда будешь готов, Бек.

Значит, самый злой из них — Бек. Я сохраняю эту информацию, запоминая ее. Это имя даже звучит неприятно, совсем как он сам.

— Сейчас мы выходим, — говорит Ваза остальным. — До нашей деревни рукой подать. Не более чем на несколько часов. Держитесь поближе к нам, и вы не пострадаете.

— Вы побьете нас, если мы не сможем угнаться за вами? — кричит кто-то.

Ваза выглядит шокированным.

— Нет, я имел в виду, что так дикие животные не причинят вам вреда.

— Здесь водятся дикие животные? — Кто-то еще издает полуприкрик, и все они прижимаются ближе к Гейл.

— Успокойтесь, — говорит им Гейл. — Они не стали бы покупать кучу человеческих рабов только для того, чтобы скормить нас медведям или что-то в этом роде. Как он и сказал, просто держись поближе. — Она игнорирует взгляд, полный явного удовольствия, которым Ваза одаривает ее, и жестом указывает на остальных.

Ваза неуверенно кивает и смотрит на Бека.

— Давай покинем это место, — говорит мой мрачный похититель. — Я больше не хочу здесь находиться.

Затем двери открываются, и жестокий ветер снова врывается внутрь, лишая меня дыхания. Остальные визжат от холода, но тот, кто держит меня, не обращает на них внимания. Он делает шаг вперед, на солнечный свет.

И я снова вижу солнца. Небо прекрасного бледно-голубого цвета, усеянное облаками, а солнца маленькие и далекие, но они есть.

Вид их делает меня такой счастливой.

Это мягкий день с хорошей погодой, но новые люди визжат, дрожат и скулят, как будто это самый холодный день в суровом сезоне. Я напоминаю себе, что у них нет кхая, чтобы согреть их. Я напоминаю себе, что они провели много времени в слишком теплой пещере-корабле с трусливыми Траканом и Кап-таном. Вот почему они не любят холод и ведут себя так, как будто он их убивает.

Но все равно неприятно слышать их жалобы.

Та, что в моих объятиях, молчит. Она — единственная. Даже Чейл, их лидер, пожаловалась Вазе на холод. Та, что у меня на руках, так тиха, что только постоянная дрожь ее маленького тельца говорит мне о том, что она жива. Она, из всех женщин, имеет право жаловаться, но она ничего не говорит, держа свои слова при себе. Возможно, она все еще отходит от ошейника.

Наверняка. Я все еще в ярости. Огонь моего гнева все еще горит глубоко в моем животе.