Да я и не уверена, что горшок — подходящее для этого средство. Этот мерзавец может просто притворяться раненым. — С этими словами она опустила вазу на голову злополучного убийцы.
От удара ваза разлетелась вдребезги. Уокер не шевельнулся.
— Не порезалась?
— Ни царапины, — ответила она, хмуро осмотрев руки.
— Вот и хорошо. Тогда подбери один осколок и разрежь на мне веревки, — попросил Хантер.
Голос его теперь окреп, нарастало и опасение за их жизнь: языки пламени вздымались все выше. — Может, ты не заметила, но у нас пожар.
— Как мило, что ты сообщил мне об этом, любовь моя! — Грейс перерезала связывавшие руки Хантера веревки."
"Едва освободившись, он схватил ее за руку:
— Это правда? То, что ты меня любишь?
— Конечно, глупенький. Я влюбилась в твой портрет задолго до того, как увидела тебя во плоти.
— Она перевела взгляд на кузена Уокера. — Наверное, придется его спасать.
— Ага. В Ньюгейте[10] предпочитают живых узников, — согласился Хантер, поднимаясь на ноги без помощи жены. — Еще кое-что, герцогиня.
— Что же?
— Я люблю тебя, — сказал он, и при этих словах на ее глаза навернулись слезы. — Я не по обязанности на тебе женился.
Просто я понял, что всегда принадлежал только тебе — с той минуты, как ты вонзила в мою руку свои молочные зубки. И мне чертовски жаль, что я так долго боролся с собой.
— Не тревожься об этом. — Она прикрыла ладонью рот и закашлялась. — Не сомневайся, я придумаю, как именно ты сможешь это компенсировать.
Во входные двери уже ломились люди.
Хантер с запозданием заметил, что Уокер забаррикадировал двери, чтобы никто не мог ни войти в горящий дом, ни выйти из него.
В холл хлынули люди, спеша спасти спящих обитателей, а Хантер взял Грейс за руку, и они вышли на улицу через пустой дверной проем — дверь была сорвана с петель, — радуясь тому, что сумели спасти то единственное, что для них было самым главным."
