В крайнем случае вниз и вбок, если телу придано горизонтальное ускорение.
Хорошо было уже то, что рыжий норманн пустил в дело только кулак, а не нож. Ибо нет в жизни счастья, но в смерти его еще меньше.
Так мог бы подумать граф Лопухин, если бы имел время на посторонние размышления. Но мыслить приходилось конкретно, ясно и быстро.
Первое: не допустить, чтобы исландцы расправились с пленниками. То, что они выловили их из воды, еще ничего не значит.
С них станется выловить только для того, чтобы помучить, прежде чем убить."
"Он сразу назвал себя, зная, что пираты не прикончат графа из алчности. Какая-никакая, а добыча. Обязался дать выкуп не только за себя, но и за всех спасенных. Пусть задумаются, а там видно будет. Слово, данное признанным негодяям, стоит недорого. Главное – ввязаться в драку, как говаривал французский император, убитый под Ваграмом. И уж конечно, рыжий бандит, угостивший Лопухина кулачищем, понятия не имел, что такое настоящая драка, поединок умов и характеров.
Это не мордобой, не абордаж и даже не орудийная дуэль. Она длится дольше, проходит тише, но горе побежденному в ней! И сладостен вкус победы.
Исландцы хохотали. Кто-то пнул ногой Еропку, кинувшегося помочь графу подняться, и слуга повалился на барина. Пиратам было весело.
Потом прозвучало: «В трюм их!» – и пленных погнали толчками.
– Барин, на вас лица нет, – шепнул Еропка на трапе.
– Нет? А что же тогда на мне есть?
– Извините, барин. Морда.
– Что-о?
– Так точно-с. Да еще вот этак-с перекошенная.
– Поговори у меня…
Лопухин улыбнулся. Конечно, никакой перекошенной морды у него не было и не могло быть, просто слуга попытался по-своему подбодрить барина. Решил, что есть необходимость.
Зря. Но ошибка простительная.
Все, что смог сделать Рутгер, – это удержать «Молот Тора» на плаву.
Левый борт красавца-барка превратился в руины. Будь зыбь чуточку сильнее, вода свободно заплескивала бы в трюм, лишив смысла борьбу за живучесть судна. Но авральная команда под руководством судового плотника справилась, и барк был вне прямой опасности. Он дойдет до самого Рейкьявика, если не попадет по пути в шторм.
Убедившись в этом, Рутгер дал волю ярости.
