Вроде и одет по-прежнему затрапезно, и неотмытая чернота засела в сеточках морщин – а не то. Тверд, властен. Слепому видно, кто здесь командир. Пожалуй, чуть-чуть суетится, но это пройдет.
– Так себе, – с недовольной миной отвечал Кривцов. – Придется повторить, а потом еще раз на полном ходу. Накрыть неподвижную цель в дрейфе да при однобалльной волне – чего проще. Ну не беда, в этих водах погода часто меняется, попрактикуемся еще на хорошей зыби.
– Кажется, штормило? – спросил Лопухин. – Я все проспал.
Кривцов неожиданно улыбнулся и весело блеснул глазами.
– Шторм поиграл только, а помог так, как полгода муштры не помогли бы. Люди сразу делом занялись, и подгонять не надо. Жизнь всем мила.
– Стало быть, вы уверены в команде?
– Вполне. Я грешным делом думал – ничего у нас не выйдет с этой провокацией. Не сойдем за англичан, и флаг не поможет. Английские моряки – великие мастера морских эволюций. Теперь верю: можно попытаться обмануть пиратов, особенно если стрелять будем получше…
Вскоре вновь загрохотало, и Лопухин вернулся в каюту.
Немного кружилась голова, ну да это чепуха. Что-то еще кольнуло в разговоре с Кривцовым… Что?
Слово «провокация», вот что. Кривцов не возразил против предложенного плана, и никто не возразил. Значит, одобряют. Но слово найдено. Провокация – она провокация и есть, возразить тут нечего. План предложен статским советником графом Лопухиным, весь ответ будет на нем.
Еще можно все переиграть, сохранить звание честного человека и утереться своим чистоплюйством. «Жизнь царю, честь никому» – это мы слышали.
Девиз Васильчиковых. У них много подражателей. «Жизнь Отечеству, сердце женщине, честь никому» и тому подобное. А если интересы Отечества требуют поступиться честью?
Не служи в Третьем отделении – вот и ответ. А служишь – соответствуй.
Как просто!
Нет, не так уж все просто. Лучше даже не думать об этом, иначе сойдешь с ума. У многих, у очень многих есть что-то большое, безликое, чему и названия-то нет. Но оно говорит тебе: «Убей!» – и ты убиваешь. Говорит: «Умри!» – и ты умираешь, хотя вовсе этого не хочешь.
Просто иначе – никак. Иначе будет еще хуже, если не для тебя, так для твоих родных, друзей, для имени твоего, для страны твоей. Так уж устроено. Через кого-то проходят бумаги, но кому-то приходится и исполнять. Смертный приговор, к примеру. Кому-то всегда приходится быть крайним, и ничего тут не поделаешь.
И это большое, безликое – не государь, не Отечество и даже не осьминожья бюрократическая структура. Оно шире.
