Густой жирный дым стелился из высоченной трубы, мазал собачьим хвостом фасад вокзала. На козлах важный механик протирал бархатной тряпицей рулевое колесо. Позади пыхтящего механизма замерли шестеро конных казаков с пиками, упертыми в стремя. Один из эскорта, бравый детина с закрученными усищами, устрашающе торчащими до козырька, и выбивающимся из-под фуражки громаднейшим чубом, старался унять пляшущего под ним горячего жеребца, и слышалось сипатое: «Балуй, холера».
Если граф и удивился экипажу и охране, то внешне ничем удивления не выказал.
А потрясенный Нил потянул Еропку за рукав:
– Дядя, а дядя! Сам царь-государь прислал экипаж, да?
– Да. Тихо ты!
– Дядя, а граф Николай Николаевич, выходит, такой важный барин? Самый-самый важный?
– А то. Нет, ну не самый-самый, а… просто самый.
– То-то и гляжу: он как будто ждал, что сам царь за ним таратайку пришлет…
– Сам ты таратайка! Барин – он умный. Не как я, но все-таки. Враз понял, чьи люди встречают.
По тону. А теперь – замолкни!
– Прошу сюда, граф, – не слишком проворно, как и подобает слуге высочайшей персоны, вынужденному угождать персоне рангом пониже, распахнул дверцу экипажа флигель-адъютант. – Государь в Петергофе. Мне приказано оказывать вам в пути всяческое содействие.
– Ну, раз всяческое содействие, – усмехнулся Лопухин, – тогда поехали через Невский. Эй, механик, притормози у «Англетера». Нил, полезай на запятки, прими чемоданы. Еропка! Снимешь мне в «Англетере» нумер о трех комнатах с видом на Исаакий.
К обеду не жди, а ужин чтоб был. Если есть свежие устрицы – закажи. Из гостиницы ни шагу. Да, сегодня же пошлешь коридорного в книжную лавку Крафта, что на Фонтанке.
– Зачем, барин? – В глазах Еропки мелькнул ужас."
"– Пусть купит «Одиссею». Ты, кажется, вообразил, что хитрее меня? Думаешь, не уложил книгу в багаж, так и ладно, забудется со временем? Нет, дружок. И никаких отговорок. Имей в виду: я очень сильно рассержусь, если ты не достанешь «Одиссею».
Очень сильно. Запомни, труд создал человека.
– Это вас он создал, барин, а меня он убьет. Что тогда?
– Отпоем и закопаем. Эй, любезнейший, трогай!..
Коптя фасады, паровой экипаж описал полукруг и вывернул на Невский. На Аничковом мосту не в меру ретивый городовой поднес было к губам свисток, но, разглядев казаков охраны, задумался, а узрев императорский вензель, выкатил грудь колесом и отдал честь.
