— Извини, Мишель, у меня всего несколько минут.
Цесаревич сидел за столом в халате и приканчивал бутылку коньяку. Пьяным он, однако, не выглядел, ну разве что самую малость. В другое время Лопухин удивился бы.
— Значит, не выпьешь со мной, Николас? — Брови Михаила Константиновича скорбно изогнулись. — А ты зачем одет в дорожное? Ты куда-то собрался? Вот так всегда: хочешь поговорить с человеком по душам, а он — фр-р! — исчез. Государственное, мол, дело. И ты такой же, как все. Скучный ты человек, Николас, уж не обижайся…
Ну разумеется.
Нескучными цесаревичу казались лишь его всегдашние собутыльники Свистунов и Корнилович. Но оба мичмана обретались сейчас в Иокогаме, и цесаревич грустил."
"— Выпей. — Тяжко вздохнув, Михаил Константинович налил коньяку на самое донышко бокала. — Чуть-чуть, наверное, можно, а? Уважь меня, несчастного человека, Николас, уважь и пойми… Выпил? Ну вот и умница. А скажи-ка мне… стой, не смотри на меня так… сделай любезную физиономию… молодец… Скажи-ка мне вот что: как тебе понравилась госпожа Фудзико? Очаровательна, правда?
— Несомненно, — ответил Лопухин.
— Цветок! Цветок, а не девица! — с большим воодушевлением проговорил цесаревич и снова вздохнул. — Красавица среди макак. Ты ее прическу видел? Вот это изящество, вот это вкус! А уж умница какая! На пяти языках говорит, ты себе представляешь! Стихи пишет — и японские, и китайские, и наши, с рифмой. И любезна, и умна, и изящна до умопомрачения… Боюсь, погиб я, Николас, совсем погиб…
«Пока еще нет, — подумал Лопухин.
— Знал бы ты, мил-друг Мишель, по какой тонкой жердочке ходишь! Увидел замечательную женщину — разве это погиб? Это называется попал в плен — и только».
— Неужели ты влюбился, Мишель? — спросил он с удивлением, наполовину деланым, наполовину настоящим. — Правда? Поздравляю. Жаль, конечно, что она японка, но, если рассуждать философски, нет худа без добра…
— Я в тебя, философа, сейчас подушкой кину, — посулил цесаревич. — Сам знаю, что мне на ней жениться нельзя. Подданные, свиньи такие, не поймут.
Иначе женился бы! Честное слово! Веришь? Скажи, мне это надо знать: веришь?
— Верю, Мишель, верю, — утешил Лопухин.
Михаил Константинович шумно вздохнул. Даже неискушенному наблюдателю стало бы ясно, что произошло удивительное: пьяница, распутник и безобразник цесаревич влюбился, как мальчишка. Невероятно, но факт.
Порыв ветра ударил в окно. Жалобно заскрипело дерево в саду. Охраняющие русскую миссию гвардейцы разом схватились за фуражки.
