— Поглядим, какие они мастера, — проворчал слуга, ковыряя «лучиной» рис. — А что хозяева? Одежку нашу разве не высушат? Мокро так сидеть-то.
— Раз не предложили, значит, суши сам как умеешь. Оно и лучше, что одежду не забрали. Драться ты голым будешь?
— Понадобится — могу и голым. Но не хочу.
— Тогда помалкивай. Отойди-ка по нужде и присмотрись к помещениям.
Еропка ушел. Слышно было, как он бранит непонятливую прислугу. Затем послышался негромкий короткий визг и следом за ним смешок — надо думать, слуга ущипнул служанку за мягкое.
Ему не надо было внушать, чтобы он вел себя натурально, — Еропка иначе и не умел. Потом голоса стихли.
Лопухин допил чай и заказал саке. Качество напитка оставляло желать много лучшего, но граф со значением поцокал языком и закатил глаза: блаженство, мол. Роль дурня-чужеземца, изо всех сил пытающегося проникнуться японским духом, чтобы впоследствии написать о нем завиральную книгу для таких же, как он, европейских болванов, давалась ему легко.
Как и положено дурню, он якобы не замечал иронических улыбок прислуги. Пожалуй, обыкновенный путешественник, не обучавшийся в Третьем отделении под руководством генерала Липпельта, в самом деле не заметил бы их. Осведомители, если они были у засевших в гостинице преступников, не донесли бы им ничего из ряду вон выходящего.
Впрочем, и с дрянного саке стало немного теплее.
Еропка вернулся, когда подали суп — некую зеленую субстанцию в пиале с плавающими либо затонувшими в ней кусками редьки и капустными стружками.
— А как ее есть, барин? — скорбно вопросил он. — Эй ты, вертлявая, ложку тащи!
— Уймись, — велел граф. — Возьми палочки и вылавливай ими овощи. Потом выпей жижу через край.
Когда капустный лист, выскользнув из неверного захвата «лучинами», шмякнулся Еропке на штаны, за столом раздались смешки. Публика уже окончательно приняла двух гайдзинов за шутов и веселилась. Лопухина это более чем устраивало.
— Что здание? — спросил он.
— Большое, длинное, — доложил слуга, гоняя палочками шустрый кусок редьки. — Как отсюда выйдете, направо по коридору спальни. Дюжины две, почти все крохотные. Стенки везде несерьезные — бумага на деревянной раме. Да и сам дом построен черт знает из чего, бамбук всякий и чуть ли не палочки для еды, столбы и стропила только настоящие… Это оттого, барин, что здесь земля трясется.
