Перед вами поставили задачу: убить, но так, чтобы гибель цесаревича выглядела возвышенно-героически. Во время боя с исландцами вам не удалось осуществить ваше намерение — цесаревич сидел взаперти. Позже не нашлось достойной причины для славной гибели. Временами вам мешал я. Ведь это вы копались в моей каюте? Хотели понять по моим заметкам, насколько близко я к вам подобрался, верно?
Зорич медленно опустил и поднял веки: все верно, все так.
— И в дирижабль стрелял тоже ваш человек? Вы в это время находились на судне, я знаю.
Кто же стрелял?
— Не… — простонал боцман, мучительно пытаясь помотать головой. — Не…
— Не ваш? — Лопухин помолчал секунду. — Странно. Но я вам верю. Вы идеалист и служитель идеи. Возможно, даже благородной, — добавил он, понизив голос. — Сейчас вы чувствуете, что умираете полным дураком, ибо вы спасли цесаревича, вместо того чтобы убить его. Спасли от позорной смерти ради идеи.
Не казнитесь: вы все сделали правильно и в некотором роде достигли своей цели. Цесаревич Михаил Константинович не будет царствовать. Он принял решение отказаться от своего права на престол.
Пузырящаяся кровь выступила на губах боцмана, и все же губы сложились в подобие улыбки.
— А теперь, когда ваша цель достигнута, дайте мне понять: кто из руководства «Русской рати» приказал вам совершить злодейство? Такое решение не могло быть коллегиальным, это сделал один человек… один решительный человек в толпе болтунов.
Кто он? Адмирал Грейгорович?
«Да», — показал глазами умирающий Зорич.
— Лично?
«Да».
— Спасибо.
Боцман закашлялся. Этого только и ждала струя крови, мигом хлынувшая изо рта. Тело боцмана выгнулась, глаза закатились. Начиналась агония."
"Лопухин поднялся с колен. Немного кружилась голова. Вокруг него, держась на расстоянии нескольких шагов, стояли люди, много людей, русских и японцев.
В сопровождении полицейского поспешал бегом какой-то японец в европейском сюртуке, котелке и с небольшим саквояжем в руке — наверное, врач. Он ничем не мог помочь умирающему — ни сразу после сабельного удара, ни тем более сейчас.
— Ваше сиятельство! — дискантом выкрикнул потрясенный Нил. — Николай Николаевич! Что же это?
Лопухин досадливо дернул щекой, и юнга замолк.
