Исповедь на краю

Дикция ее безнадежно уплывала.

Вадим кивнул, стараясь не дышать ей в лицо. Хотя вряд ли она сейчас способна заметить, что от него не пахнет спиртным.

Люся вошла в детское отделение непринужденно, как уверенная светская дама, мать и возлюбленная. Так ей казалось. На самом деле она выглядела и шла, как пьяная баба, не контролирующая ни движения, ни мимику. Старшая медсестра, взглянув на нее, странно улыбнулась и попросила подождать.

– Я за Максимом Соколовым, – слишком громко произнесла Люся. – Вы приготовили его? Мы приехали с его отцом.

Она и не поняла толком, что случилось, когда вокруг нее появились люди в белых халатах, а вместе с ними почему-то возник участковый Вася, за ним другие милиционеры. Она попробовала заорать, возмутиться, но ее крепко держали за белы ручки, составляли протокол, заставляли дышать в какой-то прибор, брали кровь на анализ.

– Суки, – дернулась она, когда ее вели к милицейской машине, и оглянулась в надежде увидеть Вадима.

– Сука, – с удручающей настойчивостью произнесла Люся в отделении, когда ей дали прослушать кассету, на которой она доверчиво рассказывала Вадиму о своих надеждах, связанных с продажей сына.

* * *– Делаем, что можем, – веско сказал Павел Иванович, отвечая на немой вопрос появившегося в кабинете Сергея. – Слава с ребятами перепахивают Подмосковье. А у тебя что новенького?

– Хочу съездить в Александров. Там живет или жила женщина, родившая от Олега Федорова ребенка.

– Будем надеяться, что тебя ждут открытия. Скажи честно, ты по-прежнему думаешь, что один можешь переиграть все МВД вместе с прокуратурой?

– Да, мне кажется, что в отдельных случаях у меня больше шансов. Пойми, я ищу одного пропавшего ребенка и убийцу другого ребенка. Я не отвлекаюсь на всю оставшуюся преступность. В России ежегодно пропадает двадцать тысяч детей. Находят единицы. И, к сожалению, ты сам знаешь, в каких случаях. Труп. Когда ищешь одного, конкретного, есть надежда успеть.

– Ну что ж. Ищи. Я человек не гордый. Будет толк, я пристроюсь. Со всей нашей бездушной машиной.

* * *"

"Юра панически боялся темноты, боли и одиночества. И все пять лет его жизни эти три мучителя не оставляли его в покое. Мама исчезла, когда ему было два года. Отец сказал, что она умерла, но Юра ему не поверил. Он ждал ее. И терпел из последних сил. Пьяный отец бил его, когда он просил есть, за то, что плачет, и даже за то, что кашляет.