Мной… Богом… Возможно, даже самой собой. Ты пришла сюда потому, что искала эту возможность, и я могу тебе ее дать. Так что, пожалуйста, останься.
Она сделала глубокий вдох.
– Просто я… то, что меня тяготит, не знаю, должна ли я кому-либо об этом рассказывать. Тем более вам.
– Потому что я мужчина? Тебе было бы комфортнее поговорить сначала с женщиной-мирянкой?
– Нет, дело не в том, что вы мужчина. – Я услышал улыбку в ее голосе. – А в том, что вы священник.
Я решил высказать предположение.
– А то, что тебя тяготит, имеет плотскую природу?
– Плотскую.
– Она засмеялась, ее смех был похож на нежную, чувственную мелодию. Внезапно я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, как выглядит эта женщина: светлая ли у нее кожа или загорелая, стройная ли она или обладает пышными формами, какие у нее губы – нежные или пухлые?
Нет, я должен был сосредоточиться. И не на том, что ее голос невольно заставил меня почувствовать себя больше мужчиной, нежели священником.
– Плотскую, – повторила она. – Звучит как какой-то эвфемизм.
– Ты можешь выражаться максимально расплывчатыми фразами. Наш разговор не должен тебя смущать.
– Эта перегородка помогает, – призналась она. – Проще, когда вас не видно, ну, знаете, в вашем церковном облачении и все такое, пока я говорю. – Теперь уже я рассмеялся.
– К твоему сведению, мы не носим церковные одеяния постоянно.
– Правда? Значит, это мои фантазии. Что же на вас тогда надето?
– Черная рубашка с длинными рукавами и белым воротничком. Думаю, тебе известен такой стиль.
Ты видела его по телевизору. И джинсы.
– Джинсы?
– Настолько шокирующе?
Я услышал, как она прислонилась к стенке кабинки.
– Немного. Словно вы настоящий человек.
– Только по будням, между девятью и пятью часами.
– Хорошо, я рада, что вас не заставляют в течение недели носить официальное облачение или типа того.
– Попытки были. Слишком сильно потею. – Я замолчал. – И, если это поможет, обычно я ношу брюки.
– Это уже более походит на священника. – Последовала долгая пауза.
– Что, если… К вам когда-нибудь приходили люди, которые совершали по-настоящему плохие поступки?
Я тщательно обдумал свой ответ.
– Мы все грешники в глазах Господа. Даже я. Смысл не в том, чтобы заставить тебя чувствовать вину или классифицировать величину твоего греха, а в том…
– Не надо меня кормить этим богословским дерьмом, – резко перебила она. – Я задала вам конкретный вопрос. Я совершила нечто ужасное. Очень плохое. И я не знаю, что будет дальше.
