Майк сразу записал меня на прием к знаменитому хирургу-урологу Дональду Скиннеру из Университета Южной Калифорнии. Скиннер, мой ровесник, славился операциями на предстательной железе, он якобы творил чудеса. Помню, как он быстрым шагом вошел в смотровой кабинет с моими снимками и медкартами, широко улыбнулся и сказал без церемоний: “Боже святый, чем вы это заслужили?” Он разъяснил нам с женой все подробности и назначил операцию через месяц, а до нее – короткий курс гормональной терапии, чтобы предварительно уменьшить размер железы.
Утром в день операции приехал Майк, чтобы присутствовать на ней; он хотел посмотреть, как будет колдовать Скиннер и, разумеется, поддержать меня. Ординатор вывез меня на каталке из предоперационной. Я что-то сказал Шарлотте, а проснулся уже в палате интенсивной терапии, не успев ничего понять, в окружении улыбающихся медсестер, которые заверили меня, что все прошло хорошо. Это было и странно, и чудесно одновременно. Мне взрезали живот и через щель длиной сантиметров в тридцать вытащили отсеченную предстательную железу.
Через несколько часов, поддерживаемый медсестрами, я встал и немного прошелся. Морфин – штука мощная, но не менее эффективен оптимистичный настрой родных и персонала отлично организованной клиники.
На следующий день во время утреннего обхода доктор Скиннер проверил, как я себя чувствую. Как всегда бывает в университетских клиниках, его сопровождала свита интернов и ординаторов. Я не удержался от идиотского вопроса: “Сколько мне осталось?” Немного помолчав, Скиннер взглянул на меня и спокойно ответил: “Я вернул вас на нормальную кривую смертности”.
Мы с Шарлоттой возликовали. Мы уже было решили, что, судя по результатам предоперационной биопсии, я протяну еще от силы года два.
Подобные события наводят на такие раздумья, которых я всячески стараюсь избегать, – о смерти вообще и преждевременной смерти в частности. Конечно, все мы знаем про смерть, мы теряем близких друзей и родителей. Но это знание никак не подготавливает нас к тому моменту, когда приходит наш черед.
Настает твой час – и никакой философии или душераздирающей драмы, игры кончены.
Я смотрю на это точно так же, как большинство людей. Включили свет – выключили свет. Ты не узнаешь, когда его выключат, потому что будешь мертв. Ты не будешь тосковать по семье и друзьям, потому что будешь мертв, и нет смысла переживать из-за этого, пока ты жив. Другие будут тосковать по тебе, но, если они вдруг умрут, с ними будет все то же самое.
