Она сказала, что у нее назначена встреча с одним режиссером, который снимал ее тогда в Париже, а сейчас хочет снимать ее на натуре, по-видимому, где-нибудь в горах. Режиссер не заставил себя долго ждать. О. сразу поняла, что молодой человек влюблен в Жаклин, это было ясно по одному тому, как он смотрел на нее. Он обожал и боготворил ее.
«И в этом нет ничего удивительного», — сказала себе О. Удивительно было другое — поведение Жаклин. Откинувшись в кресле, она лениво слушала о каких-то числах и днях недели, о каких-то встречах, о том, как трудно найти деньги на съемки фильма и еще о многом другом.
Обращаясь к ней, мужчина называл ее на «ты». Иногда движением головы она отвечала ему «да» или «нет» и томно прикрывала глаза. О. сидела напротив Жаклин, и ей не трудно было заметить, что Жаклин из-под опущенных век внимательно следит за мужчиной и с наслаждением ловит признаки того неистового желания, что она вызывает в нем. Она частенько делала это и прежде, думая, что этого никто не замечает. Но еще более странным было то, что это откровенное желание, вместе с тем смущало ее.
Она стала очень серьезной и сдержанной. С Рене она никогда такой не была. Лишь раз мимолетная улыбка появилась на ее губах. Это произошло, когда О. наклонилась к столу, чтобы налить себе минеральной воды, и их взгляды встретились. В один миг они поняли друг друга, но если на лице Жаклин не отразилось ни малейшего беспокойства, то О. почувствовала, что начинает краснеть.
— Тебе плохо? — спросила ее Жаклин. — Подожди, сейчас едем.
Впрочем, надо признаться, румянец тебе к лицу.
Потом она подняла глаза и улыбнулась своему собеседнику. В этой улыбке было столько неги, страсти и желания, что О. казалось невозможным устоять против нее. Она ждала, что мужчина бросится на Жаклин и начнет целовать ее. Но нет. Он еще был слишком молод, чтобы знать, сколько подчас бесстыдства и похоти скрывается в женщинах под маской напускного безразличия. Он позволил Жаклин встать. Она протянула ему руку, сказала, что непременно позвонит ему, а сейчас должна идти.
Он растерянно попрощался и долго еще потом стоял на тротуаре, под немилосердно палящим солнцем, глядя вслед удаляющемуся по широкому проспекту «Бьюику» и увозящему от него его богиню.
— И он тебе что, нравится? — спросила О. у Жаклин, когда они выехали на шоссе, бегущее по высокому выступающему над бескрайним лазурным морем карнизу.
— А тебе-то что с того? — ответила Жаклин.
— Мне ничего, но это касается Рене.
