История одной переписки

На окне лежит несколько книг. У самой стены, аккуратной пирамидой. Минуту решаю — какая из них? Настроение для Ницше.

Открываю сразу в середине.

«Возлюби ближнего своего» — это значит, прежде всего: «Оставь ближнего своего в покое!» — и как раз эта деталь добродетели связана с наибольшими трудностями.»

Моя любовь не совершенна. Но я очень стараюсь.

На моей кухне двое часов — Неаполь и Новосибирск. Я осознаю, что это перебор. Но мне плевать.

Маятник щелкает металлическими шариками. Сегодня у меня сеанс. Они мало помогают.

Это моя вина. Не хочу, чтобы меня лечили от НЕЁ. Это кощунство. Наверное, стоит их прекратить. Но они уже вошли в образ жизни.

Пролистываю почту. Взгляд в очередной раз останавливается на письме от Бруно. Ее телефон. Это так просто — набрать номер и «Здравствуй, Женечка…». К горлу подкатывает ком от одной только мысли. Беру телефон, вбиваю запомнившиеся с первого взгляда цифры. Палец гладит кнопку дозвона. Мне нужно ее разрешение. Чувствую запрет и не могу. Ни писать, ни звонить, ни искать встреч.

На все запрет. Я — умирающий от голода зверь, перед которым стоит чашка с едой. Но ошейник шипами внутрь душит и рвет, не позволяя приблизиться. За что ты так со мной, моя девочка? Есть, за что… Я это все тебе прощаю. Я принимаю. А ты? Прощаешь?

Палец вместо дозвона нажимает сохранить. Имя? «Боль моя любимая».

— Почему Вы не хотите говорить об этой женщине, Олег?

— Не хочу, чтобы Вы ее комментировали.

— Я не буду посягать на ее образ. Только задавать вопросы, чтобы Вы послушали свои ответы на них.

Это поможет Вам взглянуть шире на ситуацию.

— Хорошо.

Может, и стоит попробовать.

— Давайте еще раз начнем сначала? Вы можете отметить какую-то точку, как начало заболевания?

— Конкретно — нет. Я жил и учился в интернате в Европе. Это было решение родителей. Они хотели хорошее образование для меня. Мне приходилось делить пространство с большим количеством детей. Это раздражало. Ничего сделать было нельзя. Раздражение стало хроническим.

— И Вы подсознательно искали способы его унять.

Утвердительно кивает он.

— Да.

— Тогда появилась эта маниакальность с порядком?"

"— Это давало мне ощущение контроля над своей жизнью.

— Насколько это было выражено?

— Незначительно. Иногда я забывал об этом. Иногда загонялся.

— Как это воспринимали окружающие?

— Никак. На чужое пространство это не распространялось. В свое — я никого не пускал.

— После интерната Вам приходилось жить с другим человеком?

— Нет. Только с ней. Уже в зрелом возрасте.