Юнкер

Не то, чтобы десять казенных рублей, полагавшихся каждому юнкеру единожды в месяц, были для меня такой уж большой суммой — что-то подсказывало: Богдан не ошибся. И действительно, стоило нам выйти с лестницы — я на мгновение перестал слышать даже его нескончаемый треп.

В жилом помещении на три с небольшим десятка коек, которые местные называли то модным словом «дортуар», то по простому — казематом, царил форменный бедлам. Понятным делом была занята едва ли треть юнкеров, а остальные исполняли что-то несусветное: носились из стороны в сторону, шумели и производили действия, о смысле которых я мог только догадываться.

Большинство было облачено в повседневную форму — но встречались и те, кто то ли не успел снять парадную… то ли надел ее снова, подчиняясь чьему-то странному велению. Пятеро «молодых» в полном облачении — из тех, что стояли где-то за мной на построении, хором нестройно выводили что-то из репертуара то ли британской четверки, то ли так любимого Богданом Элвиса.

Ни петь, ни даже толком вспомнить слова из них, разумеется, не мог ни один, но руководителя странного оркестра это ничуть не смущало.

Плечистый старшекурсник, прикрыв глаза — видимо, от нахлынувшего вдохновения — дирижировал молодыми. То есть, плавно размахивал прямо перед их лицами чем-то продолговатым и увесистым.

Кажется, ножкой от табуретки.

— Молодой, скажите-ка мне пулей — есть ли на Марсе пехота? — послышался чей-то ленивый голос.

— Не могу знать, господин обер-офицер! — отозвался второй.

Чуть в стороне двое «сугубых» приседали — и, похоже, уже не первый десяток раз.

Вид у парней был не то, чтобы измученный — но не слишком бодрый. Перед ними неторопливо прохаживались старшие, планомерно отсчитывая в полный голос — ать-два, ать-два…

— Знатно, — негромко присвистнул Богдан. — У нас в кадетском такого не водилось.

И так далее в том же духе: без дела в дортуаре не остался никто. Кроме нескольких старших, развалившихся на койках с книгами в руках. Видимо, их благородного статуса никакая муштра уже не касалась.

Откуда-то ощутимо тянуло табаком, хоть курение в общих залах и строго-настрого запрещалось.

— Да твою ж… матушку, — выдохнул я.

— Померла уже матушка, и давно. — Богдан хлопнул меня по плечу. — Пойдем трудиться, господин сугубый. А то цукнут — мало не покажется.

Спорить я не стал — уж лучше еще немного повозиться с тряпками и ведром, чем попасться на глаза заскучавшим старшим. Не то, чтобы я собирался терпеть местный цук… но и нарываться тоже не хотелось.