Иван Опалин

Это было большое, многоярусное сооружение из бронзы, явно висевшее тут с дореволюционных времен – и хотя, судя по всему, она могла выдержать вес некрупного человека, неизвестно было, на сколько еще хватит ее ресурса и не рухнет ли она под тяжестью примостившегося на ней беглеца.

Опалин обернулся к учителю, тотчас же приметил все странности – и то, что Платон Аркадьевич был полностью одет и не походил на человека, которого ночью неожиданно выдернули из постели, и то, какое оружие у него было в руке, и недобро усмехнулся.

– А! Непротивленец! Скажи-ка мне вот что: вы все, непротивленцы, с комиссарскими наганами ходите?

– На нем что, написано, что он комиссарский? – пробурчал учитель, убирая оружие. – Просто наган.

Он огляделся, задержавшись взглядом на бечевках, которые были там и сям растянуты под окнами и поперек прохода, и повернулся к Опалину.

– Твое? – спросил Платон Аркадьевич, потирая колено, которое начало ныть.

– Мое. Я ему ловушку устроил.

– Значит, у меня в коридоре тоже ты веревки протянул?

– Ну, я.

– Это Кирилл Снегирев, – сказал учитель. – Племянник Пантелея. Кирюха! Слезай, мы тебя узнали. Кончай валять дурака!

– Он меня убьет, – отозвался сверху парень дрожащим голосом. – Я его боюсь.

Опалин поглядел на Киселева, дернул щекой и убрал браунинг.

– Сломаешь люстру, сволочь – сам же будешь чинить, – пригрозил он, обращаясь к Снегиреву. – Это казенное имущество, народное! Его не для того повесили, чтобы ты там прыгал…

– Кирюха, хватит, – вмешался учитель.

Помявшись, Кирюха стал неловко перебираться с люстры на столы. Это был среднего роста, русоволосый, тощий малый с птичьим носом, одетый скверно даже по деревенским меркам. Глядя на него, Опалин внезапно вспомнил, где его видел. Точно: именно Кирюху вчера распекала баба во дворе Пантелея, крича, что он дармоед и много ест.

– Чем он занимается? – спросил Опалин вполголоса у Киселева, кивая на ночного гостя.

– Да батрак он, – ответил Платон Аркадьевич, поморщившись. – Сирота, понимаешь? В деревне это… в общем, ничего хорошего не сулит.

– Часто воровал?

– Никогда. Слушай, я понимаю, ты гордишься собой… и ты, конечно, молодец… Но Снегирев… – Учитель развел руками. – У меня в голове не укладывается. Что он тут делал вообще?

Кирюха меж тем слез с люстры и стоял среди парт, которые опрокинул, пытаясь бежать. На лице его застыла безнадежность.