Иван Опалин

– На Лубянке он заболел, – проговорила Лидия Константиновна, не сдержавшись, едва Пантелей ушел. – Болезнь известная…

– Угрозыск – не ГПУ, – сказал учитель. – И они не на Лубянке, а где-то в другом месте.

– Ах, не говорите, чего не знаете, – напустилась на него учительница, которую обуревали дурные предчувствия. – Вы можете поручиться, что с доктором сейчас все в порядке? Вот! Вы не можете, и я не могу, и никто не может…

Опалин вернулся в третьем часу и, видя, как он идет к усадьбе, сдвинув фуражку на затылок, Лидия Константиновна вся передернулась.

– Я не могу с ним говорить… Видеть его не могу. Уж лучше вы, Платон Аркадьевич…

Она убежала к себе во флигель, повалилась на стул и обхватила пальцами виски. Перед внутренним взором неожиданно явилась старая картинка: страус прячет голову в песок. «Да, я страус, – подумала Лидия Константиновна с тоской, – трусиха… Жалкая трусиха». Она не представляла себе, как теперь будет общаться с человеком, который схватил несчастного доктора, как будет смотреть ему в глаза.

«И фельдшер помог! А я-то считала его приличным человеком…» Минуты текли, она опустила руки и сидела, устремив взгляд в никуда. В голове вдруг ожило видение из прошлой жизни: дамы в шляпках и платьях почти до пят, с ракетками в руках, и управляющий Чернецкий, как всегда оживленный и галантный после партии в теннис. Соперницы его постоянно подозревали в том, что он играет не в полную силу, потому что он мог ударить по мячу так, что не было никакой возможности отбить его. «Да, теннис… и мирная жизнь… – думала Лидия Константиновна, расчувствовавшись и шмыгая носом, – и ведь не ценили же, ничего не ценили, и я не ценила. Проклятое самодержавие, свергнем царя – ну и свергли, и такое полезло на свет из всех щелей… Бесы. Нет, какие тут бесы, – тотчас поправила она себя, – ведь я же знала этих мужичков, видела их, и тех, которые в соседних имениях резали помещиков, тоже видела… При царе шапки ломали и благодарили за каждую малость, а потом… Но откуда же мы знали, что они настолько нас ненавидят. Пушкин первый понял, когда писал про Пугачева, а лучше всего понял Достоевский… И зря Платон Аркадьевич считает, что Толстой…»

Она услышала, как скрипнула дверь, и подняла голову.

– Можно войти? – спросил учитель.

Лидия Константиновна сразу же заметила, что вид у него озадаченный.

– Что он вам сказал? – нервно спросила она. – За что он…

– Да не арестовал он доктора, ничего подобного, – проворчал Платон Аркадьевич.