Иван Пырьев. Жизнь и фильмы народного режиссера

После наших замечательных последних фильмов («Летят журавли», «Дом, в котором я живу», «Тихий Дон», «Сестры») я ожидала, что такой же будет и эта картина. Но то, что я увидела на экране, было сверх моего ожидания. Я ревниво следила за артистами: как они воплощают героев «моего Достоевского». А потом забыла обо всем на свете и отдалась обаянию Настасьи Филипповны и князя. Скажите, откуда взялось это чудо – князь?! Откуда у него эти необыкновенные, именно мышкиновские, глаза? Откуда этот проникновенный, нежный голос? Да и откуда появился их обладатель Юрий Яковлев? А Ганя? А Рогожин, с его грудным, иногда звучащим по-детски обиженным голосом? Вы представляете, честное слово, я в первый раз испытываю такое чувство, когда чувствуешь человека на экране так, будто он стоит рядом с тобой.

Мне казалось, будто я вижу рядом с собой лоснящееся нечистое лицо Лебедева, запах винного перегара и никогда не чищенного рта его. Мне даже было плохо от омерзения. По-моему, такого совершенства не достигал еще ни один кинофильм. А у Вас было когда-нибудь такое чувство, что после этой картины (не именно «Идиота») Вы больше ничего не можете смотреть, всё Вам не нравится? Вот такое сейчас творится и со мной. После «Идиота» я еще не видела ни одной картины, только вот пойду на «18-й год»! Что «Тихий Дон» перед «Идиотом»?!!

Я очень прошу Вас, если дойдет до Вас это письмо, ответьте мне, пожалуйста, если, конечно, сможете. А если нет, то я прошу Вас в каком-нибудь из журналов напишите о Юрии Яковлеве, Никите Подгорном и о Пархоменко.

О Юлии Борисовой я уже знаю, и, действительно, она будет изумительной Наташей Ростовой: с большим ртом, черноглазая, с торчащими лопатками, «худая и бледная». Именно такой мне и представлялась Настасья Филипповна, натура мечущаяся, не могущая поверить в себя, симпатичная и в то же время отвратительная женщина. Мне кажется, что она именно мечется, одновременно, чтобы заглушить внутреннюю боль и в поисках удовольствий, а не ищет. Если бы она искала, чего-то добивалась бы, то она, может, и поверила бы в себя, пошла бы с князем. А князь? Когда читаешь книгу, то испытываешь глубокую жалость к этому милому человеку, попавшему сразу в мир подлостей, грязи и гадости. По Достоевскому это – положительный герой, но герой жалкий, раздавленный, идиот. А разве должен вызывать к себе жалость герой положительный? Ведь нет же. Когда смотришь картину, то у тебя такое же чувство, как и при чтении книги. Но в то же время князь – Яковлев гораздо симпатичнее.