И потом, извините, советские люди, конечно же, интернационалисты все без исключения, пятнадцать республик – пятнадцать сестер, никто не спорит, но надо смотреть правде в глаза: потому что лично Яне хотелось бы встречаться с коренным ленинградцем. Не потому, что кто-то лучше или хуже по праву рождения, боже мой, конечно же, это не так, но чтобы было общее воспитание, общие интересы и как минимум чтобы на основе всего этого можно было бы понимать друг друга без труда. А то Зейда сказал «сгоден», и она полчаса думала, для чего же он признает себя годным, а оказалось, на украинском языке это значит всего лишь «согласен».
Мы уважаем их культуру, они – нашу и, наверное, нет ничего плохого и тем более националистического, если девушка хочет оставаться в той среде, в которой выросла. Гулять он ее зовет, скажите пожалуйста! И чем предложит заняться? Посидеть на завалинке, полузгать семечки? Или Виктор Зейда сразу позовет в кровать? Судя по хищному блеску в глазах, Виктор Николаевич преследовал именно эту цель и на всякую романтику отвлекаться не собирался.
Весь вечер Яна перебирала в памяти сцену их прощания: достаточно ли холодно она ответила? Понял ли он, что она не такая и с ней нельзя гулять в постели?
И даже когда легла спать, Яна думала не о Сергее Васильевиче, а о наглом специалисте по маньякам. Понял ли он, что недостоин такой девушки, как Яна, и что она ответит ему, когда он снова попросит телефончик."
"Вообще встреча с Костенко оставила неприятный осадок.
Было стыдно вспоминать, как они пришли в дом к заслуженному человеку и обвинили его в непрофессионализме, разве порядочные люди так поступают?
Виктор Николаевич еще рубанул с крестьянской прямотой, мол, а вы, товарищ, случайно не уморили невиновного человека? Хотя тут как ни спроси, а суть одна… Нехорошо получилось, и зря она пошла на поводу у Юрия Ивановича.
У Зейды свой интерес, ему надо собирать материал для диссертации, Юрий Иванович не может мыслить здраво, потому что речь идет об убийстве его сына, так что Яна в этой странной компании единственное незаинтересованное лицо и потому должна сохранять объективность во что бы то ни стало.
Действительно, Костенко к старости стал немного жестковат головой, или, говоря по-научному, у него развилась ригидность психических процессов. Многое забылось, кое-что помнится не как было, а как хочется, и память непосредственно о событии подменяется памятью рассказа о нем.
