Из ледяного плена

Илюша – очень хороший человек, настоящий друг, но нельзя стать женой человека только потому, что ты неплохо к нему относишься. Вот я и сказала, что свадьбы не будет.

– А он?"

"– Ну расстроился, конечно. Но больше из-за уязвленной гордости. Понимаешь, он меня по-настоящему тоже ведь не любил. Скорее, я ему по всем параметрам подходила. Бабушка – балерина, дядя Сава опять же – любимый учитель. Я сказала ему, что мы оба по отдельности будем гораздо счастливее, чем вместе, и он, подумав, согласился. Правда, подулся для вида с полгодика.

И все. Теперь мы с ним снова нормально общаемся. Единственный человек, который расстроился по-настоящему, – это Нюточка. Да и то только потому, что она знала, что умирает, а значит, не погуляет на моей свадьбе.

В четверг, то есть вчера, они снова ходили в кафе, где Велимира с пристрастием расспрашивала Зубова, как продвигается расследование. К сожалению, ему нечем было перед ней похвастаться.

– Нет ничего хуже неведения, – вздохнула она. – Иногда я думаю, что лучше уж знать, что дяди Савы нет в живых, как и Борика.

Потому что эта надежда, которая вспыхивает по нескольку раз на дню, невыносима. И бабушка мучается.

Сегодня они снова собирались встретиться, и Зубов надеялся заранее, что они опять окажутся в квартире Велимиры, а точнее на ее двухспальной кровати, где снова повторят те акробатические этюды, которые опробовали в пятницу. А потом он, Зубов, снова будет размышлять над тем, действительно ли она его любит. Любит, а не использует, как Анна.

Обо всем этом он хотел бы рассказать Стасу Крушельницкому, не очень понимая, как уложить все свои мысли и чувства в телефонный разговор, но Стас не дал ему такой возможности.

– Мне надо идти, Алексей, – услышал он голос в трубке, выдернувший его из вороха впечатлений подходящей к концу недели. – Если захотите, вы можете мне позвонить завтра. В субботу я не работаю, так что смогу уделить вам больше времени. Да и Липа будет рада просто узнать, где вы и как.

Липой, Олимпиадой звали жену Крушельницкого, и их семейное счастье, как вскользь знал Зубов, тоже было выстраданным, и все из-за той же Анны, приходящейся Липе сводной сестрой.

В кабинет заглянул Костя Мазаев, лицо у него было странное. Напряженное какое-то.

– Алексей, – позвал он. – Выйдите, пожалуйста.

Зубов попрощался с Крушельницким, заверив, что обязательно позвонит, и положил трубку.

– А что случилось? – спросил он.

– Там пришел Клим Кононов. Ученик Савелия Волкова.